Где не ступает человек

В глуби большой земли, средь гряд костей из тьмы веков раскинулся край озёр да хвойных лесов. Пристанище Тирана, что пожирает плоть. Давным-давно, будучи Златым Царём, он змеев истребил и земли подданных своих плодородием насытил, за что народ его взлюбил. Ныне же увяз Тиран в войне с братьями своими.

Их род уж век из мира жизни испивал — они стяжали колдовскую мощь да ею друг друга били. Из земли своей Тиран нещадно силу извлекал, и право своё писал кровью на чужбине. С годами войн и катаклизмов выветрились меж гряд поля, а пастбища в болота превратились. И вскипела злоба — люди мечом да топором на Пожирателя Плоти обратились.

Пронеслась по землям сечь, и Тирана замок пал под натиском людского гнева. Но победа не принесла народу избавленье. Прошли года, и воля Пожирателя лидеров восстания сгубила. Он умертвил их плоть в отварах и бросил их в леса. Ни пёс, ни волк, ни гад ползучий и куска не взяли из раздутых ядом туш. Так и лежат там, не разложившись, тела их по сей день.

Но когда люд замок брал, две пленницы бежали из него по стокам. Две девочки с рыжими волосами и глазами зелёными, как испивший влаги мох. Мария и Анна — Плоды Тирановых трудов, орудия его войны — шли от замка столь далёко, сколь хватало сил, по землям, где правили болезнь и запустение. Они осели в старом доме, что затерялся средь лесов, вдали от людских сёл. В косом домишке из гниющих срубов сёстры обрели пристанище и затаились от слуг Тирана.

Но скоро грянет час разлуки — недолог будет их покой, как долгим не бывает никакое детство.

 

***

Миновали месяцы, как сёстры в новом жилище обживались. Еда, вода, одежда — всё они добывали сами. И вот уж утро новое вступило в силу — из-за костей гигантов солнце поднялось. Мария и Анна пробудились. «Пора за дело, — толкнула младшую Мария. — Встаём!»

Причесали друг другу волосы рыжие, остриженные под горшок. Под платок их скрыли, затем вышли на крыльцо. Анна дверь на ржавый ключ закрыла, Мария спрятала его меж досок под окном. Затем сказала Анне: «Будь осторожна ты в лесу. За ягодами сбегай, затем стремглав домой. Никто не должен тебя видеть — в деревню ни ногой». И разошлись сёстры по делам.

 

***

Гораздо позже, когда ночь спустилась на село, средь старых и косых домов возник страшный человек. За поясом его висела сабля, на груди чернилась бригантина, и шлем стальной скрывал лицо. Маска ворона с перьями тёмными, как обугленный ожог, не взирала на дома в деревне — лишь к лесу мрачный лик был обращён. И уверенно пошёл в чащобу чёрный Ворон, будто был чужой воле подчинён.

 

***

Пришла на озеро Мария, встала средь неразложимых тел зверья. На берегу стала слепую рыбу ловить из тёмных вод, среди гнилья. За полдень время перевалило, собран обед — пора домой. Вернулась девочка к жилищу, смотрит в дом, а тот пустой. И Анны нет.

Ходила старшая из угла в угол, затем — вокруг стола. Всё ждала младшую сестру да ждала. В лесах, где сгинул давно всяк страшный зверь, ничто Анне не грозило. Но девочка не сдержалась и в путь по следу пустилась торопливо.

 

***

Меж тем всё той же ночью по лесу Ворон шёл, ступал он мягко. Ветви под ногами не трещали, и цепкие кусты давали Ворону проход. Не петлял солдат среди оврагов, он знал сии леса, как дикий зверь, что спустя года вернулся в край родной.

 

***

 

Привёл Марию след в село, где детвора дразнила Анну. В грязи сидела девочка, рыдала — в глине измазался сорванный платок. Вокруг бесились дети, у огненной головки пальцами крутили и кричали: «Ведьма! Ведьма! Выродок!».

Испугалась за сестру Мария, да побоялась на толпу выбираться из кустов. Взглядом главного нашла средь дюжины голов. Руку протянула к его шее, и мальчик согнулся пополам. Утих в мгновенье ока детский гам. И с хрипом на землю сплюнул мальчик густую кровавую слюну из иссушённой глотки. И разбежались дети по домам, крича от ужаса, роняя слёзы. А мальчик пал, и долго ему ещё не встать.

Меж тем Мария Анну за руку схватила, утащила в лес и давай ругать: «Не раз тебе я говорила, в село не суйся, и вот ты опять! На себя взгляни, как тебя избили!..»

По щекам младшей покатились слёзы, и закричала Анна на сестру: «Я лишь хотела найти себе друга или подругу! Я не зверь и не могу жить в топях, от людей вдали. Почему не можем мы осесть среди других?»

Мария не стала слушать Анну, за ухо к дому потащила: «Мы не можем искушать судьбу — не моя вина, что ты так мала и ничего не понимаешь!».

 

***

Ворон встал на берег озера ночного, меж трупов зверей да птиц, застывших на века. Перья шлема дрогнули от движения ветерка; мрачный Ворон поднял свой взор на холм. На нём взгляд различил из туч ночных гнилой и старый дом.

 

***

За грядой из рёбер змея притаилось солнце, и сумерки взяли власть над всей землёй. На столе дубовом нож резал рыбьи туши. Чешуя и требуха в ведро летели, собирались там горой. Мария трудилась, не опуская руки.

Меж тем на небе тучи собирались, черноту которых не мог рассеять солнца свет. На землю налетали северные бури. Того гляди, и грянет гром. Но старшая сестра не спешила в дом: боялась обронить больше обидных для Анны слов. Поодаль от огня Мария рыбу разложила, в лес бросила пахучую требуху. Минуло время, и еда была готова ко столу.

Старшая сестра мягко в дом зашла с тарелками в руках, накрыла ужин, позвала сестру. Тишина была ответом. Прошла Мария в соседнюю каморку, что была похожа на конуру. Анну на постели общей девочка нашла. В углу лежала рыжая малая, поджав колени до горла. Лбом к стене прильнула, и вся дрожала.

Мария присела на краю, открыла рот, да не смогла ничего сказать. За месяцы скитаний и лишений годы сердце девочки камнем обратилось и поросло мхом. Предать за Анну своё же слово, украсть, обман состроить иль убить ради неё — всё это Марии уже знакомо. Лишь сострадание позабылось уж давно.

«Неужели никогда мы не сможем жить среди людей?» — прорвался через тишину голос малого дитя.

«Нет, — ответила Мария. — Не забывай, каким трудом мы бежали от нашего врага. Теперь не можем себя мы обнаружить».

Анна тяжело вдохнула, сжалась, и вонзились в ноги ноготки. К горлу вновь подступили слёзы: «Я дура. Из-за меня нас могут вновь найти».

Мария рядом прилегла и спокойно прошептала: «Никого ты на нас не навлекла. То были дети — им веры нет среди людей. Я не хотела пугать тебя, испугалась я сама, когда не вернулась ты домой и тебя я потеряла. Не бойся, Анна, никто нас не найдёт. Но если вдруг — сбежим, как делали не раз».

От слов сестры Анна вновь смогла дышать, и Мария лбом прильнула к голове сестры своей: «А что до других, поверь мне, не жить нам среди людей. Не печалься по тому и помни, — Мария обняла сестрицу и вздохнула сонно, — пока у тебя есть я, а у меня есть ты, нам и весь мир не нужен».

Светило вышло из-за великаньих рёбер, и лучик алый пролетел в окно. Прилёг свет солнца на постель и не нарушил сна двух маленьких девиц. И в доме сером и убогом средь гнили досок и старых разрушений две рыжих головы пылали аленьким огнём.

 

***

И сковали тучи небо, морось по лесу пошла. В глубине ночной чащобы Ворон встал на край крыльца. Под ногой скрипнули доски, маска стала у двери. Пальцы в перчатке потянулись к крытой мхом щели — к лазу под окном, меж досок, где хранился ключ не первый год.

Щелчок замка и скрип петель — молния озаряет тёмный вход. Дверь открылась внутрь дома, зазывая гостя мрачного с порога. Ворон в сени тёмные вошёл, заклубилась пыль у пола, в тьму нырнули пауки. А внутри — скамей разбитых груда, битой утвари да инструментов. На полу ковры истлели, покосились ящики в углу. А в центре, где уже упала крыша, под соломою гнилой стойко стол стоял дубовый. А на нём — пара мисок лишь с водой.

С лица на стол слетела маска, и немного погодя милая девица в чёрном растрепала кудри, что были до локтя. Кудри рыжие, как пламень, озарили серый дом. И среди гнили да грибных спор засиял свет глаз, словно бы поросших мхом.

Оглянулась зеленоглазая хозяйка, что средь стен сих всегда была лишь гость. Дева ожидала бурю, страсти вихрь, что сотрясёт в ней каждую кость. Но не дождалась она порыва, не нашлось в душе места и для огня. Будто не было в сём доме рыжей девицы никогда.

Смятенья вдруг сковали разум, сделали мысли вязкими, как топь. Стояла дева у стола, вспоминая давнюю пору: деревню, солнце и сестру. Но сколь долго не пыталась к чувству тёплому воззвать, все усилия пропадали втуне.

Вскоре вновь скрипнул порог, и внутрь вошёл новый человек. Меч на поясе его висел, воронья маска прятала лицо. Покрутил он головой — зашелестели перья — после щёлкнул языком: «Напрасно ты от нас отбилась, — молвил вдруг мальчишки голос. — Сей дом нам будет мал». Дева лишь грустно улыбнулась.

«И не гоже снова нам хворать. — заговорил вновь молодой мальчишка. — Ведь скоро нам Пожирателя свергать. Поспешим, пока дождь не разыгрался. Соратники сыскали нам ночлег. Отдохнём — и завтра в путь. До приступа надобно успеть».

Мальчишка был прав — знала дева, что нельзя более времени терять. Взяла маску и пошла вслед за другом. Лишь задержалась на крыльце, где каплями дождь её тело омывал. «Отчего так пусто на душе? Уж сердце камнем обратилось за годы на войне, что дом мне старый больше и не мил?»

Тоскливый взгляд упал на маску, а с неё... Вперились глаза девицы в спину парня молодого, что уже спускался в лес с холма. Порывы ветра громового не смогли унять мысли, полные огня. И ум заполонили лики всех соратников, что вместе с ней Тирана били и с ней прошли тяжёлый путь. Как вместе вина они пили и не раз копьям вражьим гордо подставляли грудь.

В очах зелёных радость вдруг блеснула, и дева поняла. Не камнем сердце обернулось, просто из дома выросла она. Всё в доме было ей знакомо, но давно уж не осталось в нём ничего родного.

Домом деве нынче был весь мир, и за него она боролась. И не осталось в сердце места для детских злобы и обид, печалей старых и далёких мечт. Нынче она лишь убедилась, что прошлое не даст ей больше ничего.

И обернулась к дому дева да прижала ладонь к стене. Подняла глаза к небу и обратилась вдруг к сестре: «Пожелай удачи мне, сестрица. Всегда была ты мной любима, теперь же жду благословенья твоего. — и вжались пальцы в доски чёрные, и дом состарился на множество веков. — Теперь прощай же, дорогая. Меня уж долг далёкий всё зовёт».

И обратился домишко прахом, да тот разлетелся с ветром бури. И дождь размыл всю гниль и разложенья, за ночь смыл её с холма. А когда ступило утро, вместо дома осталась лишь трава, роса. Прошла с тех пор уж сотня лет, и лес взял холм, что был всегда его по праву, и тот затерялся средь сосен да дубов. И не видал он больше человеческих следов.