Слишком рано
— Ты не остановишь меня, отец, — молодой мужчина со смуглой, пустынного загара, кожей, смотрел дерзко и пристально.
Пожилой, с окладистой бородой, в которой светились седые волоски, умными немного прищуренными глазами, повел плечами под тяжелыми одеждами:
— И не подумаю. Каждый избирает свой путь. Ты свой уже выбрал, я не буду на нем стоять.
— Ну тогда пожелай мне удачи.
— Удачи тебе не будет. Они, ради кого ты пришел, тебя уже оставили.
Старший вздернул подбородок, будто указал бородой вниз — в сторону городских улиц. Город отсюда напоминал гигантскую паутину, нити которой — улицы — путались между глинобитными домами и раскидистыми деревьями.
Вокруг города, куда ни кинь взгляд, простиралась пустыня — бесплодные холмы. Такое же бесплодное небо бесстрастно взирало на Вечный город с высоты.
Молодой человек глядел на город с надеждой и верой. Старый — с горьким пониманием и тревогой.
— Я все равно пойду, отец. Мне надо идти.
— Иди, сын мой. И прощай.
***
Он въехал в город на молодом осле в первый день через Восточные ворота. Следом за ним шли молчаливой кучкой еще двенадцать человек — ученики. Молва бежала впереди него, и прямо в воротах его встретили восторженные толпы: мечтали увидеть Мессию. Еще быстрее были доносы — проповедник еще не устроился на постоялом дворе, а в Синедрион и службу прокуратора уже пришли первые пергаменты.
Писали, что подозрительный новичок говорит о конце царствия на земле, выдает себя за сына божьего, обещает что будет построено новое царство справедливости. Писали еще что он будоражит народ иудейский чудесами, оживляет мертвых, исцеляет больных, ходит по воде и достает хлеб из пустых корзин.
Синедрион молчал в надежде, что проповедник сам уйдет из города, но в пятый день вечером к прокуратору пришел человек, который обещал показать воинам, где остановился приезжий смутьян.
Об этом и так знал каждый горожанин, но игнорировать предателя было нельзя. Поэтому прокуратор отправил его к Каиафе, придав отряд солдат. Предатель, получив награду, повел отряд в Гефсиманский сад, где под оливой, прислушиваясь к своей судьбе, молился Учитель.
Слышал он то же, что и Каиафа. И что только один из учеников встанет на его защиту, и что он же трижды отречется от него еще до рассвета, а остальные откажутся, как только их спросят.
Проповедника привели на суд Синедриона и первосвященник решил сначала переговорить с ним наедине. Он увидел лицо, которое видел сотни раз в бронзовом зеркале тридцать лет назад, его сердце почувствовало родное сердце, бьющееся в чужой груди. Каиафа понял, откуда брались его сны и его переживания последней недели. Молодой человек тоже все понял сразу, он поднял голову и посмотрел старику прямо в глаза:
— Отец?
Каиафа не отвел взгляд. Несколько минут они смотрели в глаза друг другу и отчетливо видели предстоящую бессонную ночь, утреннюю дорогу, на которую капают крупные капли крови, кресты на вершине Голгофы.
***
Ближе к вечеру, когда солнце палило особенно жарко, Иисус на кресте приподнял голову и пробормотал: «Отец мой, избавь меня от мучений». Старец во дворе Храма, за высокими стенами, на мгновение замедлил шаг и пошатнулся.
Воин поднял на лезвии копья вымоченную в вине губку и приложил ее к губам потерявшего сознание Учителя. Потом снял с копья губку и ударил обвисшее тело под сердце. Крови почти не было.
Иисус вздрогнул и прошептал совсем беззвучно: «Спасибо». Старец в Храме пошатнулся и оперся на руки слуг — ноги перестали слушаться.
Чуть позже Каиафа поднялся на стену, откуда еле видны были три креста на вершине далекой горы. Он распорядился готовить повозку, не забыть саван, а сам продолжал смотреть на далекий силуэт на темнеющем небе.
Взгляд был полон любви, горечи и знания. Губы шептали:"Слишком рано, сынок. Слишком рано".