Армянский травелог. Как я добиралась. Фигура вторая (финишная)
В Волгоград я прибыла к пяти утра. Выйти в город с автовокзала для многих, кроме меня, оказалось той еще задачей со звездочкой: не у всех были ПЦР-тесты, у многих они были просрочены, потому как долго добирались на перекладных.
Город встретил меня первыми легкими заморозками. Было влажно и свежо, белёсый пар обволакивал щеки и нос. Коленки, торчащие из дырок на джинсах, покрылись гусиной кожей.
«Вырядилась!» — отругала я сама себя.
Потом достала из рюкзака свою утепленную парку, натянула поверх лёгкой демисезонной курточки, в которой ехала. И ведь совсем другое дело! Ну а коленки... Коленки пусть закаляются.
Времени до вылета мне оставалось только на перекус и на поездку до аэропорта. Но в столь раннее время не работал ни один фудкорт, ни одна столовка, ни одна захудалая кафешечка.
Бродя по одиноким утренним улочкам в поисках едальни, я чувствовала себя самой одинокой горе-путешественницей. И вот, к своему счастью, заприметила собачницу с болонкой на руках. Ускорила шаг, догнала и спросила: «А где у вас, сударыня, можно похарчеваться усталым путникам?» На что она мне ответила, что есть очень недурственная харчевня, где продают выпечку, беляши, горячий кофе. Что, мол, она сама там иногда покупает пирожки и ей еще ни разу не попались крысиный хвостик или хрящик от кошачьего уха. Мол, из качественного сырья там все делают и насчёт колик в животе после завтрака можно не переживать.
А что делать? Делать нечего. Размашистым шагом, чтобы не замёрзнуть, я потопала в указанное место.
Город начинал оживать, потянулись стайки общественного транспорта, приветственно моргая глазами-фарами. И стало не так одиноко в этом бренном мире и в этом пустом, утреннем городе.
Приятная девушка в окошке забегаловки приготовила мне кофе, к нему была куплена какая-то бурда в лаваше (не помню название). Я подкрепилась, осилив только половину, ибо желудочек как у котенка. Согрелась от горячего напитка и направилась в аэропорт. Пока ехала, прошла онлайн-регистрацию, зарядила телефон, чтобы было чем занять себя в полете: послушать музыку или посмотреть фильм.
Приехала, распечатала посадочный талон, осмотрелась. А в том ли я терминале?
Оказалось, что нет...
Дотопала до нужного, прошла до места, где калибруют ручную кладь. Мужик, стоявший на рамке, с упоением наблюдал за суетливыми пассажирами. Когда чьи-то раздутые чемоданы или сумки не входили в рамку, его лицо озарялось инфернальной радостью. Мол, вот ты и попался, голубчик! Каждый третий путник пытался втиснуть, запихать, затолкать свои пожитки. А он, самодовольно улыбаясь, всем своим видом показывал: «Ну давай, даваааай, посмеши народ... А потом иди и покупай багажное место!»
Меня удивляло, с каким остервенением люди пытаются запихнуть то, что запихнуть невозможно. Неужели народ совсем не читает о параметрах ручной клади, когда планирует свои авиаперемещения?
«Люди как люди...» — бегущей строкой проносились в голове слова Воланда. Я знала, что параметры моей клади соответствуют, и прошла все эти манипуляции с калибратором без сучка, но с задоринкой. Рюкзак не имел жесткой формы, отчего вещи в нём сгрудились и его немного распузатило. На вид он смотрелся очень массивным из-за кучи дополнительных кармашков со всех сторон, но они только создавали вид для таких вот работников на рамке, знающих свое дело.
У «калибровщика» были все шансы отправить меня на покупку багажа, но я немного приложила усилия и протиснула рюкзак в калибратор. Затем окинула мужчину пристальным взором, в котором читалось: «Выкуси!» — и проследовала в зал ожидания.
У меня оставалось время и один банан, который я расчехлила и села наблюдать, как разношерстная публика справляется с этим чудом инженерной мысли — рамкой.
Вот армянка лет 35-ти с сыном-подростком никак не может засунуть свой пухлый чемодан с колёсиками. Мужик на рамке с любопытством наблюдает за происходящим в надежде, что та сдастся. Но нет, только не она. Отойдя в сторону, представительница южных кровей растегивает свой поросячьего цвета чемодан, и он, будто поперхнувшись большим куском хлеба, выплёвывает из своей глотки затолканные туда вещи. Она, громко прикрикивая на сына-подростка за нерасторопность, кидает ему несколько вещей и не просит, а приказывает тому надеть их на себя. Тот, привыкший к такому мамкиному поведению, закатывает глаза и, не спеша, чем прилично доводит невротичную родительницу до еще одной порции бурного словоизвержения, натягивает на себя толстовку.
Она делает еще одну попытку пройти рамку. То же самое. Не впихивается. И из чемодана снова летят какие-то вещи, напихиваются на себя и сыночку, у которого глаза уже совсем скоро закатятся на затылок. Половина содержимого лежит на плиточном полу, напоминая базары-развалы девяностых. Я думала, так и до трусиков дойдет, когда она в попытке уложить свой растерзанный чемодан что-то вынимала, что-то заталкивала, что-то запихивала в карманы пальто. С третьей попытки ей удалось пройти рамку. А я, насмотревшись этого кино, поплелась на паспортный контроль, где меня ждала вторая серия фильма, но уже с моим участием.
***
Вот ведь не думала, что Родина будет отпускать меня с такими потугами. Я еще понимаю, когда заграничные представители паспортного контроля относятся к тебе настороженно и для большего доверия им желательно, чтобы ты вывалила им всю подноготную, вплоть до рентгена и результатов колоноскопии. Но чтобы наши! Глядели на тебя так!, словно ты какая-то контрабандистка, сделавшая себе пластическую операцию для неузнаваемости.
Симпатичный брюнет разглядывал мой паспорт и меня, паспорт и меня, паспорт и меня...
— Что-то не так? — спросила я настороженно.
— Это ваш паспорт? — ответили мне вопросом на вопрос.
— Да... Уже 16 лет как мой, а что, разве не похожа?
Не ответил. Вызвал кого-то. В кабинку зашёл его коллега. И они уже вдвоем по проторенной брюнетом дорожке: на меня — на паспорт — на меня.
К слову, проблем с главным документом у меня никогда не возникало, я там вполне узнаваема, хоть и делала его дцать лет назад по причине замужества и смены фамилии. Ну разве прическа другая, я там с задорной чёлкой. А она несколько меняет облик. Но меня всегда узнавали, а тут... Они сомневаются, что человек на паспорте — это я. Приехали!
Потом последовала куча вопросов: куда, зачем, почему, к кому, обратный билет покажите, адрес, где жить собрались, доложите. Жизнь меня к такому не готовила.
Позвали еще одну коллегу, женщину. Какую-то главную, судя по бэйджику. Она тоже недоверчиво сверлила меня долгим, колючим взглядом. «Вот уж кто на своем месте», — подумалось. Смотрела в документ и на меня, и сличала мои уши, дырочки в носу, сам нос, количество волосков на бровях, лоб, ротовое отверстие.
— Вы можете показать свой загранпаспорт, права или еще какое-нибудь удостоверение личности, если имеется, чтоб мы понимали, что вы — это вы? — спросила меня главная.
— Заграна нет, у меня с ним возникла заковыка и я не успела с его переоформлением до поездки, прав с собой тоже нет. Но мне могут прислать их фотографию, могу попросить сына.
Звоню старшему.
— Саша! Там-то и там-то лежат мои права. Фоткай и шли в телегу! Срочно!
Но на правах-то я тоже с чёлкой. И контролёров так же не устроили мои права, как и мой паспорт.
— Давайте я вам все свои фотки, что ли, покажу: и с челкой, и без. Столько времени прошло, самолет ведь без меня улетит!
— Без вас не улетит, — лыбился брюнет. — Показывайте, что там у вас.
Начинаю рыться на Яндекс- и Google-дисках, нахожу себя с челкой и примерно с такой же прической, что в паспорте. Правда, я там или в боа и бусах с мундштуком, или в летней маечке.
— Похожа же! — тычу я на оттопыренный пальчик, держащий картонный мундштук.
Вопрошающе смотрю на сотрудника. Улыбается.
— Подождите несколько минут.
И сваливает с моим паспортом в «туман».
Стою. Жду. Время становится таким, как его часто описывают всякие графоманы: тягучим и вязким. Я устала настолько, что уже готова прям там, возле их кибиточки, свернуться калачиком и чтоб меня больше никто не шкандыбал. «Ну вот и съездила!» — думаю про себя.
— Вас просят зайти в «тайную» комнату, — сказал подошедший ко мне юный сотрудник, которого я прежде не видела.
Захожу. Просят присесть.
Сразу примечаю у них на мониторе фото моего паспорта до замужества. Я там без челки и с забранными волосами.
— А можно попросить вас показать... ушки? — сказал представитель таможенной службы.
У него это вышло так нежно, что я усмехнулась про себя: «Ушки, какая милота, но что же будет после ушек?» Мне становится смешно от своих мыслей. Скорее всего, нервное.
Приподняла волосы, показала. Паспортисты сравнили мои ушки с ушками моей старой фотографии, где двадцатилетняя юная я.
— Вы сейчас на ту себя даже больше похожи, чем на ту, что в паспорте, — отметил сотрудник.
Я улыбнулась. Хоть что-то приятное в этой паспортной вакханалии.
— Видимо, замужество меняет людей, как и отстриженная челка, — ответила я.
Попросили подождать за пределами «тайной» комнаты.
Подошла к стоящим в ряд стульям, присела и почувствовала вдруг, как мое внутренее напряжение рассеялось, и я стала безучастной ко всему происходящему. «Делай, что можешь, и будь что должно», — повторила я про себя слова Аврелия .
Потом из комнатенки, куда меня вызывали, вышел юный сотрудник «подай-принеси». Он нарушил мою интимную зону, подойдя слишком близко, и вкрадчивым голосом спросил:
— А как давно у вас эта родинка?
Вопрос застал меня врасплох, ибо я уже туго соображала, да и к тому же всегда помнила себя с безродинчатым лицом.
Потом до меня начало доходить.
— Вы про это? — указала я пальцем на ранку (сковырнула накануне прыщик).
Замотал головой.
— Так это не родинка.
Он тоже замешкался, соображая.
— Ааааа, — заулыбался. — Я понял, — и ускакал в комнатенку, где недоверчивые дяди просили им что-то показать.
Потом меня снова подозвали к кабинке, где осуществляется контроль. Вручили мне мой многострадальный паспорт и пожелали удачного полета и хорошего отдыха.
Продолжение следует