Сюжет
Подожди, сделай погромче! Я сюжет этот хотела посмотреть. Видишь, целое производство, полторы тысячи, ты подумай! Представляешь, какой там запах? Ничего не знаю лучше. А, нет, знаю — когда хлеб пекут. Правильный такой запах — простой, чистый, ясный. Дух! И слова такие, послушай только: краюха, ломоть, горбушка. Как будто в ладонь вложили всего сущего. У меня мама голод пережила в детстве, так до сих пор обед заканчивает куском хлеба. Даже когда праздник, даже после торта! Хлеб — это жизнь, и пахнет он так. Жизнью. А кулич — праздник...
Ты отца моего помнишь, нет? Добряк, работяга. Голос никогда не повышал — мама ругается, бывало, на чём свет стоит, а ему хоть бы что: «Надюша, Надюша». И нас не обижал, любил до невозможности. Мама рассказывала, что когда я родилась, он прямо без памяти был от радости. И лет до трёх ходить мне не позволял, так и таскал на руках и на закорках! Я, кстати, помню смутно закорки-то — высоко и страшно, аж дух захватывало!
Да... Только он пил очень. В тёмную голову. Настоящий запойный алкоголик. Днями, неделями. До беспамятства. И тогда это был чужой человек, не он. Я определяла по тому, как он ключ в двери поворачивал — всё. Началось. И ты знаешь, я из-за этого праздники не любила. Я и не помню ни одного праздника, чтобы он был трезвый, а мы сидели за столом и ели, разговаривали, шутили.
Ну и один раз накануне Пасхи мы с мамой зашли к соседке за ерундой какой-то, не помню. Она нас на кухне приняла — готовилась, стряпала. Яиц анилиновых на столе миска стоит и куличи — много белоголовых таких торжественных куличей, а сверху цветным пшеном красиво насыпано: «ХВ». Господи, как же они пахли! Не то что ванилью, — нет. Нормальной жизнью, вот чем.
Соседка подробно рассказывала, где доставала дрожжи, и что мука в этот раз была неспорая, а изюм без косточек ей прислали из Куйбышева, и как она уморилась с тестом — с пяти утра на ногах... Мама её хвалила и горилась, что сама ничего не пекла — не до того, душа не лежит. Отец праздновать начал уж неделю как, валился в коридоре — ни пройти ни проехать, хорошо если сам добирался, а то ещё прибегали соседи: «Надя, там твой валяется у детсада, побитый, стёсанный, живой, нет ли, иди забери».
Я особенно не вслушивалась — знала, что соседка сейчас обязательно нас угостит, прикидывала, что даже самый маленький кулич не такой уж и маленький. Скорей бы прийти домой и отрезать высокую скибку — плотную, жёлтую. Вдохнуть кисло-сладкое. А глазурованную нарядную верхушку оставить напоследок.
Короче, не дала она нам кулич-то. Жаба. Мы с мамой часто этот случай вспоминаем. Не голод был, никто не помер. Ерунда, если вдуматься... Но как Пасха, неизменно мама заводит: «А ты помнишь, отец тогда пьяный валялся, а Петюшкина Лидка...»
Да Бог с ней совсем, ну её. Ты вот лучше посмотри, как они их ловко выпекают: и не горят, и не сырые, и украшены чудесно — вот что значит святое, божье место. Сила воли какова, на исходе поста не соблазняются... Там, наверное, одним запахом можно напитаться!
А вот знаешь, сколько рецептов есть, сколько у людей я перепробовала куличей всяких, а мои самые вкусные, правда! Не хвалясь говорю. Но такого, монастырского всегда хотела попробовать. Казалось, что он и есть самый настоящий. И знаешь, как-то достался нам такой. Огромный, свячёный. Из нашего Акатова монастыря. Те, что я испекла, мы есть-то тут же начали, не особо мы верующие, знаешь сама. А этот — нет, другое дело. Манилось, но до Святого Воскресенья терпели. Прямо предвкушала, как завтра встану пораньше и попробую.
А утром позвонила мама. Умер отец.
Домой я попала только через три дня. Ничего в горло не лезло. Выкурила сигарет штук шесть, одну от одной. Чаю налила с куличом этим. Высохшим, пресным. Так и не поняла я его вкуса.
Нет, это не грустное, ты что. И отца вон вспомнили. И соседке есть за что спасибо сказать: ты знаешь, я вот теперь на Пасху тесто творю в ведерной кастрюле. Напеку — и раздаю. Ношу на работу, по соседям, ко двору выхожу, угощаю. Пусть едят люди — такой праздник...
Глянь, красавцы стоят какие — прямо солдаты в строю! На тебя какой смотрит? Забирай!
