Лёвочка

Во дворе, в сугробе, навзничь лежал мужик в ватнике, ситцевых трусах и валенках, так что Анна испугалась, что всё, опоздала. Она подошла к мужику, но это был не Лёвочка, это был какой-то другой. Мужик громко и как-то радостно рыгнул, и Анну обдало сложным запахом водки, триалона и уксуса. На холм, заросший белыми деревьями, поднимались красные фонари машины Крюгера. Вот фары высветили водонапорную башню, а вот он перебрался через макушку холма и исчез совсем.

— Мужчина, вы простудитесь в сугробе, — сказала Анна.

— Датынахнупох! — ответил мужчина и почесал в складках ситца.

 

Анна поднялась на крыльцо и потянула на себя обитую линолеумом дверь. В сенях горела лампочка, но распространяла она не свет, а какой-то сумрак. Там стоял бочонок с квашеной капустой, старый холодильник, летняя резина, пластиковые ящики с пахучими яблоками, связки никому не нужных книг, которые Лёвочка использовал для растопки. На стенах висели засаленные ватники, страшные самодельные шубы, шапки с длинными ушами. В углу стояло ружьё очень дорогого вида, вроде бы не Лёвочкино, но не ситцевого же мужика? Анна толкнула дверь и вошла.

В комнате было жарко натоплено, табачный дым лежал пластами, так что Анна не стала закрывать. За столом сидели явно не первый день, он был заставлен тарелками с мужицкой снедью: небрежно обжаренными кусками мяса, картошки в мундире и красной капусты. Между тарелками стояли банки томатной пасты, майонеза и грибов, пепельницы с ёжиками окурков, водочные и пивные бутылки.

За столом их было двое. Анна едва на них взглянула и поняла, что а чёрт его знает, может она и опоздала.

Лёвочка сидел во главе. В обычном состоянии Лёвочка, как бы он ни выглядел, всегда напоминал пьющего интеллигента, который сбежал из тоталитарной страны на пароходе, спрятавшись между ящиков в трюме. Теперь же это был император, решивший обосноваться в деревне Чирково Иркутской области. В детстве его отправили в солдаты, он прошёл через пот и кровь, он видывал некоторое дерьмо. Строгая, осознающая себя сила: карает, милует. Он скальпель, отделяющий живое от мёртвого, упругое от гнилого. Глаза Лёвочки блистали жидким золотом, прожжёная сигаретами флотская тельняшка облегала дрищеватое тело как риза.

Слева сидел мужик в майке-алкоголичке и в брюках на подтяжках. Брюки были с лампасами. Мужик держал перед собой майонезную баночку с самогоном и восхищённо смотрел на Лёвочку, который, видимо, прямо перед появлением Анны произносил тост. Военный. Или мент. Служивый, короче.

— Здравствуй, Лёвочка огнегривый, — сказала Анна. — Едва-то я успела!

— Опа! — обрадовался Лёвочка и даже вышел из образа императора. — Се— Анна! С-с-дись, Аннушка, у нас как раз переблюда мен! Быков, знакомься!

— Прифафывайса, сефть фсехда усфеесь, — невнятно, будто с кашей во рту поправил Быков.

Точно мент, поняла Анна, осторожно усаживаясь на советский железный ящик из-под молочных бутылок, покрытый каким-то половиком. В пальто было жарко, но повесить его было некуда.

Быков повернулся к Анне и улыбнулся так, что у неё подкатило к горлу: оказалось, что у мужика есть только правая половина лица, а слева какой-то чёрно-красный лагман с осколками костей. А она-то надеялась, что это просто пьянка.

— А в сугробе, стало быть, Орёл отдыхает? — спросила Анна. —Чей так светел взор незабываемый?

Анна попробовала вспомнить, какой у ситцевого мужика был взор, но то ли он лежал с закрытыми глазами, то ли они были бездумны, словно два пупка. Но в отличие от Быкова, ситцевый мужик явно не был ожившим покойником.

— Орлов, да, — сказал Лёвочка. — Участковый наш. Но это в прошлом, теперь он будет Орлом. Потому что...

 

И Лёвочка снова завёлся рассказывать о том, как мир человеческий испорчен, как дошёл он до ручки. Нет любви духовной, а есть только пакостное взаимное расчёсывание эго. Нет любви телесной: люди трутся слизистыми оболочками, стараясь при этом сделать другому побольнее. Дружба стала взаимным паразитированием. Материнство... Сыновний долг... Книги... Фильмы... Искусство... Керамика...

Слушать его было очень скучно, потому что ничего нового Лёвочка не говорил, на эти рельсы он становился раз в два-три года. Но Быков смотрел на Лёвочку и кивал на каждую фразу как болванчик, готовый идти, призвать, смести, отринуть и разверзнуть. Когда Лёвочка остановился и открыл рот, чтобы выпить, Анна сказала:

— Ты зачем опять покойников тревожишь?

— А? — спросил Лёвочка?

— Фа? спросил Быков.

— Ну вот вы, мужчина, — сказала Анна Быкову, стараясь не смотреть на страшное правое. — Вы же сами себя убили, верно? Надели китель парадный и ствол в рот вставили.

— Анна! — скривился Лёвочка.

— Фа?! — Быков посмотрел на Анну, перевёл взгляд на Лёвочку, и вдруг в глазах его возникло какое-то неприятное воспоминание.

— Вы, мужчина, скорее всего, сейчас в морге лежите, — сказала Анна. — Да оно и правильно, не дело мёртвым ходить средь живых, что же вы, а?

Быков уронил самогон и схватился за голову. Анне было его немного жаль, но ходить покойникам и в самом деле не стоит. Ведь он давно уже отмучился, не от хорошей жизни люди себе в рот стреляют, а тут опять запрягли. Он отнял руки от лица, бросил на Лёвочку взгляд, полный тоски и любовной страсти, вскочил и выбежал из дома.

Лёвочка остался сидеть, по лицу его разлилась горечь невероятная, опять ему Анна конец света обломала. Пока он бронзовел, Анна сняла пальто и, поколебавшись, повесила на гвоздь, вбитый в стену. Она сходила в сени, взяла оранжевый пластиковый таз с кривой надписью «корп. № 1», вернулась в комнату и стала собирать в него посуду со стола.

— Но вы же... — начал Лёвочка горько. — Вы же все... Вы же давно...

— Прогнили, да, — сказала Анна. — Но ты знаешь, не до конца ещё, нет. У меня вот подруга есть, Лариска, так она мужа своего любит до сих пор, хоть он и трётся своими слизистыми с кем попало. Ты скажешь, что она cлабая и бесхарактерная? Да ничего подобного! Когда в Приднестровье война случилась, она всю семью оттуда вывезла — грузовик угнала, белую простыню прикрепила и поехала. Девчонка! Двенадцать лет!

— Что же хорошего: война! — сказал Лёвочка.

— Не Лариска же её учинила, — сказала Анна. — А ты и ей жизнь пресечь желаешь!

— Агнцы не подлежат наказанию, — сказал Лёвочка.

— Это ещё кого агнцами считать. По вашим понятиям Лариска — самая натуральная коза! Она даже в бога твоего не верит, прикинь. Красится? Да. Аборт делала? Делала. Постов не соблюдает! Но это ладно, ты думаешь муж её — козёл?

— Сама же говоришь, что блудит...

— Блудит. Но знаешь, какой он бескорыстный? Всем помогает, кто ни попросит. Этому крышу худую починил, тому сына в институт пристроил. Однажды встретил на улице старушку мёрзнущую, так попросту снял пальто своё и ей отдал! — Анна знала, что главное — отвлечь Лёвочку от императивной идеи, тут надо говорить-говорить непрерывно. — Ты скажи мне лучше: а с детьми как быть? Дети чем вам насолили?

— Детей в агнцы, — сказал Лёвочка.

— А если он рогаткой котёнку глаз выбил?

— Козёл!

— А если случайно?

— ...

— А вот женщина, положим, грешница, но беременная! Как с такой быть?!

— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! — заорал Лёвочка страшным голосом. — Как всё сложно! Как сложно всё, когда ты приезжаешь! А-а-а-а-а-а!

— Это ничего, — сказала Анна. — Это ничего.

Она поставила полный таз с посудой в раковину, вытерла руки, подошла к Лёвочке, обняла его голову и прижала к своей груди. Ей чудовищно хотелось спать. Если закроет глаза — свалится без чувств.

Лёвочка поплакал немного, потом оторвался от Анны, встал, поплёлся в сени, аккуратно закрыл дверь.

Анна пустила воду и вдруг пошла горяченькая. Починил всё же бойлер, кулёма. Она надела фартук и принялась мыть посуду. Лёвочка хлопнул уличной дверью и захрустел на задний двор. Некоторое время Анна вслушивалась, потом раздался выстрел и звук упавшего тела. Господи, как у него всё сложно, подумала Анна. Она вытащила из пачки последнюю сигарету и закурила, прикрыв один глаз, чтобы дым в него не попадал. Пепел падал в мыльную воду и шипел. Грязное становилось чистым. Когда Анна домывала разнокалиберные вилки, дверь за спиной открылась, и послышались шаги босого человека. Анна замерла, обратившись в слух.

— Ну здравствуй, Аннушка, — сказал Максим, её бывший муж, которого восемь лет назад придушили какие-то гопники и бросили мёртвого в сугробе.

 

*

— Ты кури, кури. В меня уже не лезет, — сказала Анна.

Лёвочка закурил. Они лежали на его кровати в темноте, голые. Анна смотрела одним глазом на его профиль и в каждой скупой чёрточке видела своего Макса. Таков был Лёвочка, мог принять образ любого мужчины, а может и женщины, но это неточно, женщиной она его ещё не видела.

— Всё с Орлова началось, — сказал Лёвочка. — Участковый наш новый. Пришёл познакомиться и проверить, как я ружьё в сейфе храню. А какой у меня сейф? Шкаф деревянный. С гвоздиком.

— И вы набухались...

— Сначала он взятку хотел. А уж потом, через полчаса, начали бухать...

 

Восемь лет назад, весной, когда Лёвочка подсел к ней на лавочку в заброшенном дворе, словно персонаж Булгакова, он ей сказал, что инопланетянин. И попросил любой небольшой предмет, чтобы доказать. Анна дала ему десять рублей и хотела встать и уйти, но Лёвочка подбросил монетку в воздух, и она повисла в двадцати сантиметрах от ладони, медленно покачиваясь вокруг своей оси. Анна промокнула платком слезы, потому что она тогда плакала постоянно, будто дура, и спросила: «А как это у тебя получается?»

— И рассказал он мне, что у них в Ангарске огромный раскирдаш — генерал Быков намедни застрелился. Ну и тут, знаешь, прям ассоциация включилась — Бык, то есть вол. Орёл. Ну и я — Лев.

— Вол — это оскопленный бык, — зачем-то сказала Анна.

— Это образ, — ответил Лёвочка и положил руку ей на грудь.

— Не надо, перестань, — сказала Анна. — Я этого не хочу с тобой. Моего Максима нет, заменитель мне не нужен. Ты же не он, а?

— Я же не он, — согласился Лёвочка.

— Ну и лежи спокойно. Слушай! Так Орлов твой не покойник? Он же околеет там!

— Не околеет. Он в деревню пошёл, у него тут баба живёт.

 

И он ей сказал тогда на лавочке, что Земле скоро настанет конец. Но он, как существо высокогуманное, как очень разумное существо, хочет, чтобы любой житель Земли, да вот хоть Анна, дала ему разрешение на полную перезагрузку всего. Обещал, что будет совсем не больно, но очень справедливо. Анна сказала, что для фокуса с десюльником у него дохера завышенные требования. И Лёвочка сказал, что окей, справедливо, после чего быстро достал пистолет и выстрелил себе в рот.

— Не будешь страшный суд устраивать? — строго спросила Анна.

— Ну... Ты же пока против, — ответил Лёвочка. — Ты же с аргументами.

— Про инопланетянина было забавнее, — сказала Анна. — Есть что-то рациональное. А эти твои библейские заморочки, ты меня извини. Ну я понимаю на бытовом уровне, но... Перья всякие, глаз в треугольнике... Ну я не знаю. Вот бог — он какой?

— Да откуда я...

—Но ты жене он?

— Я же не он...

—Но ты же типа от него!

— Типа да. Но там, знаешь, там такое всё, неопределённое. Как в калейдоскоп смотришь, а он весь переливается, но только не стёклушками цветными, а смыслами...

— Стёклушками... Ну а вот если бы я не приехала?

— Приехала бы, — Лёвочка уронил окурок себе на грудь и зашипел. — Это как с магнитом и гвоздём. Само как-то устраивается.

— Ага, само. Знаешь, сколько билет стоит?

— Ну хочешь... Хочешь — я тебе не буду звонить?

— Другую найдёшь?

— А хотя бы!

 

После выстрела в рот Лёвочка превратился не в покойника, не в человека, мучающегося предсмертной болью, нет. Он стал каким-то странным манекеном. Каким-то белым болваном из газетного папье маше. Сплошь покрытый буквами, он дрожал на весеннем ветру, рассыпался мелкими клочками бумаги. И Анна увидела, что рядом с ним даже воздух подрагивает полупрозрачными буквами, словно кто-то написал столько текста, что он стал воздух, плоть, реальность... А потом буквы стали меняться. Их кто-то очень быстро переписывал.

— Найдёшь дуру какую-нибудь обиженную. И она всех нас укокошит. Ну вот ты Вола себе выбрал уже и Оленя.

— Орла.

— Орла. Я сплю уже. А вдруг ты что-то уже натворил, а? Вдруг ты уже сдвинул что-то и мир покатился?

— Вдруг.

— Ну вот. Осторожно надо быть. Нельзя дур...

— Типа — ты самая лучшая? — спросил Лёвочка. — Всех спасёшь?

 

Но Анна не ответила, Анна уже спала.

 

*

Именуемый Лёвочкой поднялся с постели и укрыл спящую Анну одеялом. Он вышел на улицу. Снег был засыпан клочками бумаги с буквами всех алфавитов Земли. В сером холмике возле бани ещё различалась нога и штанина Быкова с лампасом, но всё истаивало на глазах.

Какая разница кто он: житель другой звезды, тетраморф, пять Дхьяни-Будд, точка, скользящая по кривой шести измерений? Есть Анна, и пока всё работает. Цикл завершается, шестерни входят в сцепление, гусиное пёрышко падает со скоростью, равной скорости свинцовой пули.

Почему-то Анна всё связывает с сугробами и снегом. Это Анна такая? Или это край такой: холодный и рыхлый, укрывающий грязь? Именуемый Лёвочкой вспомнил, как задушил Аннушкиного мужа и положил в снег. А без этого не было бы Аннушки, без этого именуемый Лёвочкой давно превратил бы мир в огненный калейдоскоп смыслов. Снег. Снег. Лучше снег. И пусть всё вертится.