Лёвочка
На докладчике был голубой шейный платок в крупный горошек цвета фуксии. Красивый платок, подумала Анна. Но это не горошек. Какие-то фигурки? Турецкий огурец? Нет, он скорее круглый. Разбитое сердечко? Фу, пошлятина. Клубничка? Фу. Ёжик из «Смешариков»? Ей понравилась эта мысль, и она некоторое время перекатывала её в голове. Ёжик. Йооожык. Да... Человек в платке с Ёжиком херни не скажет!
...И это очень важно понимать, — сказал докладчик. — Теперь давайте поговорим о внутренней фокализации или о «фокализесьон интерн» в терминах французского структуралиста Жерара Женетта. Сальников подсвечивает в зыбкой обыденности романа его подспудную инфернальщину повествования...
Господи, какая же херня, подумала Анна. И чего он этот платок накрутил? После пятидесяти лет мужчины, которым надо лицом торговать, смотрят на себя в зеркало и говорят: «Батюшки, ну и щачло! Не змея полуседая и всезнающая! Это какая-то ящерица паскудная в кожных складках. Не шея, а писюлька стариковская!» И давай себя украшать, волосики через лысинку начёсывать, да перья в жопу втыкать... Но шейный платок — это да, это первым делом!
— Чего у тебя с лицом? — толкнула её в бок Лариска.
— Нормально у меня с лицом, — сказала Анна.
— Смотришь так, будто он чепуху говорит.
— Дай коньяку, — сказала Анна. — А то я ни хера не понимаю.
— Он очень умный мужик, — Лариска достала из сумки бутылочку из-под «Растишки». — Он Юзефович на ютюбе так уделал, на передаче этого самого, как его, что она чуть не заплакала.
Анна сделала осторожный глоток коньяку и вернула бутылочку Лариске. Если мужик такой умный, что даже Юзефович плакала, то нормально его не понимать, не грешно. Коньяк ласково пролился куда-то в душу, красивый смешариковый платок что-то там бубнил, впереди был ресторан и долгие январские выходные, а тут как раз объявили перерыв.
Все сорвались в буфет, а они с Лариской отправились покурить. Про выход на балкон за высокими плотными шторами знали только самые прожжённые. Заныриваешь в портьеры и оказываешься в коротком коридоре: слева высокие окна, справа бархатная колышущаяся стена, торжественно и странно. Вот за портьерами телефон и зазвонил. Анна вытащила его уже на балконе, пока Лариска подкуривала сразу две сигареты. На экране высветилось имя: «Лёвочка». Ну вот и здрасти, подумала Анна.
— Алё, — сказал Лёвочка. — Алё, кто это?
— А ты кому звонишь, — спросила Анна.
— Ты с кем? — спросила Лариска, и Анна замахала на неё рукой.
— Тебе звоню. Но кто ты? — сказал Лёвочка. Он был пьяный в колбасу.
— Лёвочка, ты выпиваешь сейчас? — спросила Анна.
— А то нет, — сказал Лёвочка. — А хули делать.
— И давно?
— А чего ты? Голос совести моей?
— А кто я, Лёвочка?
— А ты... Ты... Ты — Анна, вот кто ты!
«Кто это?» — проартикулировала Лариска одними губами. Анна забрала у неё сигарету и глубоко затянулась. Господи, только этого ей не хватало. В трубке раздавалось какое-то бумканье, словно в комнате работал телевизор с новогодними передачами. И чей-то пьяный голос на заднем плане орал: «Лев, ёб твою мать! Леэээв! Мать твою ёб!»
— Давно бухаешь? — спросила Анна.
— Давно, — сказал Лёвочка удивительно трезвым голосом. — Приезжай. Или всё.
— Слушай, я с подругой. Я на творческом вечере этого, как его. Мы билеты два месяца...
— Я не шучу! — сказал Лёвочка. — Прям вот всё...
И бросил трубку. Баю-баюшки-баю, две недели водку пью, пришёл серенький волчок, режет кольцами лучок... Лариска глотнула коньяку и протянула Анне бутылочку. Он не шутил, да. Он вообще шутить не умел, у него шутильный орган не вырос.
— Милая моя! Кто это был? — сказала Лариска. — Что за синебол такой? От него водкой аж через микрофон несёт!
— Да вот, — сказала Анна. — Есть у меня такой Лёвочка. Ты прости меня, милая. Мне надо уехать.
— Куда уехать? А кот?
— Какой кот?
— Мы в кабак едем потом! В «Чёрный кот»!
— В рыжий!
—Похер!
— Прости, Лариска, прости меня, не могу. Он там...
— Это мужик твой?
— Нет, — сказала Анна, чуть помедлив. — Но если я не приеду, то всё.
Лариска многое могла сказать, многое. У неё губы сжались, как у лягушки. Они всегда сжимаются, когда Лариска обижена. У лягушек бывают губы? Такая вот любимая лягушка, которую она, Анна, обидела.
*
Билет до Иркутска стоил семьдесят тысяч, Анна купила его, пока ехала в аэропорт на такси: есть ли пределы жадности авиакомпаний? Нет ей пределов. Или нет им пределов. Одна ли у них жадность на всех или у каждой своя, личная жадность? И ведь не бизнес-класс: сраный эконом в «Победе». Она не стала доплачивать за выбор места, так что летела на среднем кресле, которое не выбрала бы никогда.
Возле иллюминатора сидел огромный парень в спортивной одежде, кавказец. Когда стюардессы ходили по салону и проверяли кто как пристегнулся, Анна обратила внимание на то, что он гладко выбрит. Но через час у него появилась лёгкая щетина, через два уже небольшая борода. А что же будет в Иркутске, господи? Анне нравились бородачи, потому что не было видно, как там у них с шеей. А вот у Максима никогда не росла борода, какое-то клочковатое посмешище.
Справа сидела училка неопределённо-пенсионного возраста. А если и не училка, то что-то неотличимое, с раз и навсегда вызубренным пониманием Правильного и Неправильного. Она была в вязаном жилете и в чёрной блузке с бантом. Она сидела с поднятым подбородком и поджатыми губёшками. Очки её блестели. Ей не нравились стюардессы, Анна, бородеющий парень, пилот, воздух и облака: всё было на троечку с огромным минусом, с натяжечкой. Когда они набрали высоту, училка достала из сумочки Максима Горького.
Анна вынула из внутреннего кармана бутылочку из-под «Растишки» и хорошенько глотнула. Училка положила между страниц закладку, посмотрела на Анну и сказала:
—Тут запрещено пить алкоголь. Думаете, я не знаю, что у вас там? А я знаю.
— Скажите стюардессам, — сказала Анна. — Вызовите и скажите, вон кнопочка. Нас посадят в Перми или в Омске. Меня выведут, а вы проторчите лишних пять часов. Валяйте.
Училка протянула руку и ткнула в кнопку. Анна подумала, что ну вот и прилетели. В Перми, может, и не посадят, но весь мозг сейчас вынесут. Подошла стюардесса и улыбнулась:
— Воды?
— Воды, — сказала училка. — И достаньте, будьте так добры, подушечку из моей ручной клади.
— Конечно, — сказала стюардесса.
— Спасибо, — сказала Анна училке. — Правда, спасибо.
— На вас лица нет, — ответила училка. — Вы бы поспали, чем пить.
— Ага.
Анна думала, что не заснёт, потому что нервы, Лёвочка, училка, которая оказалась ничего себе. Кресла эти пыточные с пластиковыми хомутиками, чтобы нельзя было разложить. Но она уснула, едва закрыв глаза, словно провалилась в прорубь. Во сне она тоже летела в самолёте над какой-то большой и праздничной землёй. Там текли реки, стояли невиданные города, сновали корабли, поезда, дирижабли и самоходные повозки. Всё вместе походило на ожившие картины голландцев, всяких там Брейгелей и Аверкампов, но с некоторой примесью Босха. Или на карту в «Героях меча и магии», только без магии и мечей.
Всё было неплохо, но Анна поняла, что в этом мире она, увы, огромная картофелина. Ну то есть не тупо в картошка с глазками и ручками-палочками, а как если бы её поразил ботанический вирус и клетки перестроились во что-то крахмалистое, в ресторане ей приносят красно-синюю лампу, а из пупка выперли фиолетовые отростки, похожие на кошкины пенисы, плоть сделалась рыхлой и рассыпчатой.
Анна в ужасе проснулась и некоторое время осознавала, что да, никакого прекрасного мира внизу не существует, там только далеко разнесённые в пространстве холодные города, где каждый день люди мучают людей, убивают их, например, до смерти душат, мелкие человеческие обмылки с трёхструнными душами с одной стороны, а нелепый, но добрый Максим лежит в сугробе с чёрным лицом. А теперь вот и Анна стала картофельной, господи, когда же этому предел.
Она открыла глаза. В самолёте было темно, свет выключили, потому что они влетели в поздний вечер. Училка негромко похрапывала в соседнем кресле. Кавказец сосредоточенно ел отварную курицу из зип-пакета.
— Приятного аппетита, — сказала Анна.
— А? — спросил кавказец, перестав жевать.
— Приятного аппетита, говорю.
— Благодарю, — сказал кавказец и стряхнул крошки с бороды. — Хотите?
— Нет, спасибо, — вежливо сказала Анна.
— Я не про то. Вот. Шоколадка. Берите, пожалуйста.
— О, мерси. Спасибо.
Она допила коньяк, съела «Сникерс» какого-то крошечного формата и посмотрела на часы. Совершенно невозможно было понять, долго ли осталось лететь. Училка храпела, кавказец питался, стюардесса дремала на откидном стульчике, время от времени улыбаясь. Собаки во сне зайцев гоняют, а она улыбается. Слава богу, что я не картофельная, подумала Анна. Сон успел улетучиться, так что мысль эта была хоть и приятной, но совершенно непонятной.
*
Когда Анна вышла из аэропорта, была уже ночь. Над входом грустно помаргивала надпись «С Новым 2022 годом!» хотя было понятно, что праздник уже съеден. Анна вспомнила, что на балконе стоит контейнер с оливье и если она не вернётся хотя бы послезавтра, то всё прокиснет, а там вместо колбасы отварная говядина.
Потом она вспомнила Лариску, которая доказывала, что если в оливье положили говядину вместо колбасы, то это уже всё что угодно, только не оливье. Покладистая Лариска терпела мужа, который похаживал налево, но была строга в вопросах рецептуры. Анну иногда подмывало сказать, что муж, который трахается с девочкой из бухгалтерии — это всё что угодно, только не муж. Но она никогда так не говорила, потому что Лариску с её лягушкиными обидами было жаль.
К аэропорту подъезжали машины и забирали тех, кому надо было в город. Анна посмотрела в телефон и увидела, что «Яндекс такси» уже двадцать минут предлагает ещё немного подождать, но все водители сбрасывают её заказ, хотя вон они, торчат на парковке и курят. Можно до утра так простоять, а ведь холодно, пальто короткое, ноги мёрзнут, Лёва. Она убрала телефон и пошла к таксистам сама. Как сказал Лубнин: если нет Мазая, то сам греби, зая.
— Здрасти, Владимир! — крикнула Анна и широко улыбнулась на ходу. — Да-да, я вам, «белый хэнде четыреста восемьдесят шесть»! Вы мой заказ взяли, а потом отбили. Уф, ну и мороз, дайте зажигалку.
Потрясённый Владимир, одетый в какую-то маскировочную охотничью куртку, достал зажигалку и прикурил Анне сигарету. Она добавила в свой взгляд лучистости. Ещё немного и Владимир сломается, ещё немного...
— А, вам в Чирково надо? — понял Владимир. — Ну на хер, я туда не поеду. Это сто пятьдесят километров, да ещё через этот мост ебучий.
— Сто сорок, — поправил его таксист в красном пуховике. — Да езжай, чего ты? Видишь, девушка мёрзнет.
— Три часа туда, потом три часа оттуда! — возмутился Владимир. — И мост! Сам езжай, Рыжий!
— У вас такая машина, что вам любой мост нипочём! — сказала Анна, изо всех сил удерживая улыбку. — Я вам тысячу сверху дам, наличными!
— Да я вам сам тысячу дам, только бы туда не ехать, — ответил Владимир.
— Ну а вы, Рыжий? — посмотрела Анна на парня в красном пуховике. — Отвезёте меня? Это же ваш «Форд»?
— Простите, девушка, но я уже смену закончил, я чисто так, с пацанами покурить.
— Сразу видно, что человек вы компанейский и всех тут знаете, — сказала Анна. — Кто бы взялся доехать до Чирково? Дело у меня там важное. Дело жизни и смерти, безо всяких преувеличений.
— Давайте я вас до автовокзала подкину, — сказал Рыжий. — Там ночью пускают, там тепло и буфет: чаю попьёте, буузов покушаете. А в семь утра автобус до Чиркова пойдёт. Или в шесть даже. Я вас бесплатно отвезу, мне по пути.
— Крюгер приехал, — сказал Владимир и плюнул в сугроб.
Неподалёку остановилась старая зелёная «Волга». Её стёкла заиндевели, но водитель расчистил узкую полоску, сквозь которую смотрел на мир выпученными глазами. Рыжий докурил, бросил окурок в урну и пошёл к машине Крюгера.
— А это его имя, Крюгер? — спросила Анна.
— Не, — ответил Владимир. — И не фамилия.
— У него лицо обезображено?
— Рожа как рожа, — сказал Владимир. — Ну просто так повелось: Крюгер. У него баба была, она в феэсбэ работает...
— И поэтому он Крюгер?
— А как это связано? — удивился Владимир.
— Эй! — крикнул Рыжий и энергично помахал рукой. — Девушка! Крюгер вас отвезёт!
В машине было жарко, пахло пылью и ванильным ароматизатором. Анна поняла, почему водителя называли Крюгером: он носил шляпу «федора» и сочетание с бесформенным пуховиком цвета голубиного говна смотрелось очень странно, словно человечку лего приделали чужую голову.
Крюгер сразу зарядил десять тысяч, но Анна сказала, что хоть она и из Москвы прилетела, но сама не москвичка, с Саратова она, там жизнь куда беднее, чем в Иркутске. В итоге сошлись на пяти тысячах, но только наличными чтобы. Поколесили по городу в поисках работающего банкомата, потому что ну какие в Чирково банкоматы, девушка, там население человек пятьдесят, всё сплошь старички, чего вы там забыли.
Они выехали из города в сторону Ангарска. Временами Анна проваливалась в сон, а Крюгер непрерывно что-то рассказывал, причём голос его просачивался даже в спящий мозг Анны, так что она перестала различать, где его рассказ, а где шкодливые виньетки сна.
...и шляпу эту я от одной барышни получил по великой любви. Барышня моя служит в одной организации, не могу сказать какой, сами понимаете. И однажды они работали над бандой колдунов, которая промышляла по Иркутской области: отводили людям глаза, забирали имущество, а потом превращали их в бумажные буковки, можете представить? Ну и взяли за жопу одного бородастого, привели в допросную комнату, двух попов даже вызвали из епархии, потому что сами понимаете, как ещё с этим семенем...
...и друзья в полосочку! Барышня моя из-за стекла за колдуном наблюдала: чёрный, говорит, мужик, неприятный. Не в том смысле чёрный, что негр или там чурка, а вот как шампиньон — сверху белый, а загляни ему под юбочку: пластинки-то чёрные...
...ну и мост, мама дорогая. В том году обещали отремонтировать, и в позатом обещали, а кому он на хер нужен этот мост? Тут максимум охотнички шастают, да я не знаю, колдуны может какие-нибудь...
...аж угольки из кадила высыпались. А этот прям сквозь зеркало смотрит на меня, типа увидел, разглядел! Зрачки большие, как два водоворота, и всасывают! Тут бы всякий обосрался, но...
...за семьдесят тысяч, натуральный камень шлифованный: красиво, но жопа мёрзнет. На следующее утро у барышни моей случился приступ аппендицита из-за этого гарнира. Сколько раз шампиньоны жарили, а тут нате, хрен из-под кровати! Я и «скорую» не ждал, сам её в больницу отвёз, заиньку, а там уже ага, сразу на операционный стол...
...шов, говорит, какой-то странный. Присмотрелась, ан это не просто шов, это буквы еврейские: алеф, мем и тав. Так големов делали, может, слышали? И вот когда шовный материал растворится, то что будет? Если первой растворится алеф, то останется слово «мет», а на иврите это что означает? Не знаете? А она знала, потому что...
...пора! Просыпайтесь, говорю. Спите? Вы бы проснулись, мы приехали. Вам тут куда конкретно нужно?
Анна открыла глаза и вытерла платком рот, мамочки, слюней напускала как ребёнок. За окном был круг фонарного света на сугробе. Часы на приборной панели показывали половину второго ночи.
— Слушайте... мы шишигу проезжали без колёс? Из кабины ещё дерево растёт? Газ шестьдесят шестой?
— А! Точно, стоит. Да вон, сто метров за поворотом, — сказал Крюгер.
— Ага. Спасибо. Всё, мы приехали, дальше я сама.
— Я впереди развернусь?
— Не, впереди тупик, жопой сдавайте. Слово «мет» с иврита переводится как «мёртвый».
— А? Чего?
Господи, напугала человека, кругом лес, ночь, деревня дикая, подумала Анна. А ему ещё назад ехать, а там ещё и мост этот ебучий.
— Ох... Простите, я уснула, мне чушь какая-то снилась.
— Перевод я знаю, — сказал Крюгер. — А там прям такой тупик, что не развернуться?
— На «Волге» стопудово не получится, — сказала Анна. — Только жопой.