Интервью

Паровоз прибыл на Козлову Засеку в час ночи. Идти в это время к усадьбе было никак невозможно, оттого Пётр Петрович, договорившись со стрелочником, скоротал остаток ночи в служебной каморке станции. На рассвете взбодрился чашкой кофе из предусмотрительно захваченной термической фляги. Застегнул на все пуговицы макинтош и, раскрыв зонт, зашагал к цели.
— Великая удача, что граф согласился на интервью, — обходя лужи, вспоминал Пётр Петрович слова редактора. — Последнее время нашего брата Толстой не жалует, а тут сама судьба улыбнулась. Уж не подведи.
Не прошло и часа, как впереди, затянутые осенним утренним туманом, показались избы Ясной Поляны. Подойдя к первому дому, Пётр Петрович кликнул хозяина и, посулив гривенник, велел проводить себя в господскую усадьбу. 
— Отведу, — мужик почесал грудь под длинной несвежей рубахой. 
Бормоча под нос, скрылся в избе, но вскоре вернулся, облачённый в суконную поддёвку и с картузом на голове.
— Ждёт барин-то? — зевая и крестя рот, спросил он.
— Ждёт.
Вышли к заросшему почерневшим рогозом пруду и поднялись на пригорок с вековыми берёзами.
— И вот я, — взялся проговаривать про себя Пётр Петрович начало статьи, — иду по нерукотворному храму величайшего из писателей. Здесь гений Толстого создал «Войну и мир». Под сенью этих деревьев обдумывал образы героев «Анны Карениной».
Пройдя ещё немного, оказались на липовой аллее, усыпанной пожелтевшими мокрыми листьями.
— Давай деньги. Вон усадьба-то, — сказал мужик, указывая на белый каменный дом с зеленою крышей и стеклянной верандой.
На крыльце дама в охотничьей амазонке играла с сеттером.
— Княгиня Оболенская, — шепнул провожатый. — Дочь Льва Николаевича.
Пётр Петрович направился было к ней, но провожатый ухватил за рукав.
— Куда? — зашипел он. — Видишь флигель? Туда ступай.
Невзрачная постройка с облупившейся извёсткой казалась нежилой.
— Иди, иди, — махнул рукой мужик и, повернувшись, побрёл назад в деревню.
Пётр Петрович, прошёл по доске, перекинутой через лужу и оказался у потемневшей от времени узкой двери. Толкнув её, зашёл в сени и, споткнувшись в темноте, налетел на стоящий у стены велосипед.
— Кто там? Входите, — раздался голос.
Пётр Петрович открыл вторую дверь и застыл. Там, сидя на корточках, седобородый старик топил печку нарубленными берёзовыми сучьями. Заметив гостя, выпрямился, почти коснувшись головой потолка, и перед Петром Петровичем предстал граф Лев Николаевич Толстой. В знаменитой тёмно-синей блузе, подпоясанной ремнём. В «говяжьих» сапогах. В круглой войлочной шапочке. Дворянин и крестьянин. Писатель и философ. Совесть человечества!
— Ко мне? — досадливо поинтересовался граф.
Пётр Петрович немедленно представился, предъявив телеграмму с согласием прибыть для интервью.
— Что ж, — хмуро ответил Толстой, — прошу в кабинет.
Прошли в соседнюю комнату с простой железной кроватью и тремя некрашеными столами, заваленными бумагами, книгами, корректурными листами.
Граф, указав гостю на стул, сел напротив. Уставился, не мигая холодными, какими-то волчьими глазами из-под нависших бровей.
— «Глаза зеркало души», — пронеслось в голове Петра Петровича.
— Могу уделить не более четверти часа, — сухо сказал Толстой. — Переписка и работа над новой статьёй сжирают всё время.
— Разумеется, — спохватился гость, доставая из кармана блокнот. — Позвольте сразу же предупредить, что некоторые вопросы могут вызвать недоумение. Однако, таковы интересы наших читателей.
— Занятно, — откинулся на стуле граф. — Слушаю.
— Правда ли, что собираетесь в кругосветное путешествие на воздушном шаре, и уже имеется договорённость с французским авиатором Делагранжем?
— Вздор, — усмехнулся граф. — И в голову подобное не приходило.
— Что едите на завтрак?
Толстой удивлённо вскинул брови.
— Это действительно волнует ваших читателей?
— Многие хотели бы знать, — виновато пожал плечами Пётр Петрович.
— Что же, извольте. Два варёных яйца, картофель, что-нибудь из зелени и обязательно выпиваю кружку молока.
Пётр Петрович, сделав пометку в блокноте, удовлетворённо кивнул.
— Случались ли за последнее время покушения на вашу жизнь?
— Бог миловал. Впрочем, несколько раз, получал посылки с верёвочной петлёй и куском мыла. А на той неделе подбросили записку с нарисованной могилой, черепом и кинжалом. Поглядим, что будет дальше. Жить осталось недолго, а потому не стоит беречься.
— Кого бы рекомендовали прочитать из современных европейских писателей?
— Никого.
— А из соотечественников?
— Многих, — Толстой задумался. — Однако имён, увольте, не назову. Вдруг упущу кого и обижу.
— Кого бы выделили из художников?
— Советую приглядеться к Орлову Николаю Васильевичу. Не знаете такого? Кстати, из крестьян нашей тульской губернии. Всенепременно ознакомьтесь с его картинами.
— Обещаю, — сказал Пётр Петрович. — Ещё вопрос. Какой из городов вам более по душе?
— Каждый отвратителен, ибо является гнездом всевозможных пороков. Пьянство, разврат и леность процветают в этих болезненных нарывах на теле империи. Человек послан Создателем на землю, на ней и должно трудиться в поте лица добывая свой хлеб.
— Выходит, плоды и успехи цивилизации, проявляющиеся в больших центрах, ни к чему?
— Цивилизация! — стукнул ладонью по столу Толстой. — Кто вам внушил, что накопление уродливых инстинктов человечества ведёт к счастью! С чего это? Разве не было до нас цивилизаций? Была египетская, потом вавилонская, ассирийская, еврейская, греческая, римская. Где они? Привели к счастью? Погибли, и туда же пойдет и наша!
Карандаш гостя так и летал по страницам записной книжки.
— Как относитесь к своим последователям «толстовцам»?
— Совершенно несносный народ, — отмахнулся граф. — Рядятся в лапти-армяки и несут несусветную чушь, а, главное, бездельничают. Одно хорошо, не пьянствуют.
Пётр Петрович, сдерживая улыбку, записал.
— Ваше мнение о последнем греко-турецком столкновении?
— Скажу, что мои симпатии на стороне турок.
— Вот как? — удивился Пётр Петрович. — Казалось бы, в противостоянии христиан и мусульман, примете сторону первых.
— Мне одинаково чужды как греки, так и турки, а религия здесь совершенно не при чём. Однако симпатии и антипатии рождаются независимо от нас. Сами по себе. Представьте, что видите посреди дороги двух дерущихся псов. Желаете того или нет, но начинаете благоволить одному из них. Может быть, нравится его окрас. Может быть он ловчее, или, наоборот, слабее. Неважно.
— Никогда над этим не задумывался, но, пожалуй, так и есть..
— Так вот, — продолжал Толстой, — бывая в Туле, непременно посещаю лавку, где двое турок торгуют рахат-лукумом и превосходными кофейными зёрнами. Замечательные люди! Далее, надеюсь, не надо объяснять?
Пётр Петрович заметил, что суровые складки на лице графа разгладились, а глаза лучатся неподдельным весельем.
— Знаете, — помедлив, сказал Лев Николаевич. — Всё же не пишите о греко-турецком конфликте. Не то из каждого моего слова невероятные теории выстраивают. Noblesse oblige (положение обязывает).
— Как будет угодно.
— Что же, — Толстой встал, протянул ладонь для рукопожатия, — боюсь, что четверть часа вышли. Пора приниматься за работу. Буду рад встретиться снова.
***
На станции, уперев руки в бока, визгливо ругались две торговки клюквой. Пётр Петрович, куря в отдалении, прикидывал, на чьей стороне была бы его симпатия, сцепись тётки всерьёз.
— Пожалуй, за ту, что в цветастом платке, — наконец решил он. — У моей квартирной хозяйки такой же.
Выдыхая клубы пара, прибыл паровоз, таща за собой мокрые от моросящего дождя вагоны.
Пётр Петрович сел у окна и когда поезд тронулся, увидел, что торговки всё же подрались и баба в ярком платке, ухватив за косу соперницу, одерживает верх.
Он достал блокнот и, улыбаясь своим мыслям, принялся перечитывать наброски интервью.