СЕРЖ (и тогда он услышал голос). Часть 2

«Местожительствовал Калошин на Средней Подьяческой. Квартирка, конечно, была так себе — комнатка с кухней, окна во двор. Да и двор-то второй. Оно и неудивительно — при его жаловании. А служил Калошин в департаменте, исправно ходил на Садовую.

По выходным с любовницей баловался или трактир посещал, с приятелями посиживал. Водку пили, шнельклопсом закусывали.

Наружность Калошин имел самую обыкновенную, отчего его часть за другого принимали. Поправлять не уставал. Заявлял весьма вежливо: «Виноват-с, но, вы, господин хороший, обознались-с, за другого меня приняли».

Была мечта у Калошина. Мечтал он богатым и знаменитым стать. Способа, правда, не знал, но зато твердо знал как вести себя надо, ежели таковое случится — когда в дорогой ресторан входишь, то надо рукой устало махать в знак приветствия, надо морщиться, когда интервьюеры настырные с глупыми вопросами пристают, а на дам надо глядеть разочарованно. Но про мечту эту он приятелям не рассказывал. Все одно не понял бы.

Да еще любил Калошин перед водкой газету почитать. Город столичный, каждый день где-нибудь что-нибудь да случается. Пожар там или ограбление какое. Интересно.

Вот так и прочитал однажды Калошин про то, как одного известного писателя ограбили. Да не просто ограбили, а прямо там, на квартире евонной, и пристукнули. Добро свое, что ли, защитить решил или в полицию звонить кинулся, да только грабители люди серьезные были, долго размысливать не стали, писателю по голове заехали, отчего смерть приключилась, а сами — давай Бог ноги.

Квартировал писатель на Екатерининском канале. Сходил туда Калошин, постоял под окнами, ничего не выстоял. В квартиру, само собой, полиция никого не пускает — мол, следы все затопчете.

Тогда Калошин во двор зашел, но и там городовой дверь сторожил. Только и показал он Калошину окно на втором этаже. Там, мол, кухня квартиры будет.

А дело это зимой случилось. Снег во дворе не очень и убран был. Потоптался Калошин, потоптался — вдруг видит чернеется что-то на снегу. Вроде тряпицы какой. Подошел, нагнулся, а это — шлем авиаторский. То ли грабители обронили, когда удирали, то ли просто кто потерял.

Поглядел Калошин вокруг — никого, городовой в подъезде греется. Подобрал тогда Калошин шлем, сунул за пазуху — и быстрей со двора.

Уважал Калошин авиаторов. Всегда, когда в газете про них читал, то вздыхал тяжело. Завидовал. Думал — вот люди богатые и знаменитые. Вот бы и мне таким стать. Летаешь и сверху на всех поплевываешь...

А потому не удержался Калошин, когда домой вернулся. Сел на диванчик, надел шлем и давай себя в аэроплане представлять. Ветер свищет, мотор ревет, а под тобой столица расстилается.... Эх, жизнь... От полноты чувств даже ремень под подбородком застегнул.

И тут словно выросли перед ним из пола рычаги, в ушах в самом деле ветер засвистел... И тогда голос он услышал. Будто спрашивает его кто-то: «Хочешь авиатором стать? Станешь. Я Серж, я тебе помогу. Отправляйся в Удельную. Там скажешь, что механик. Это чтобы тебя к аппаратам пустили. Не бойся, все подскажу, что делать надобно. Побудешь механиком время малое, а потом и в авиаторы попадешь».

Вздрогнул Калошин. Вроде в комнате нет никого. А голос опять: «Если меня слушать будешь, будешь богат, будешь знаменит».

Посмотрел тогда Калошин на свой комодик убогонький, диванчик продавленный, кроватку с сеткой панцирной... и решился. Тем более, что назавтра воскресенье было. Поехал. А для фасону шлем надел.

Попал Калошин на летное поле, увидел, что на нем аэропланы стоят, а вокруг них люди возятся. Голос молчит. Заробел Калошин, а тут еще ветер в ушах так и свищет, так и свищет... Зябко ему стало, застегнул ремень у шлема, тут голос и возник. «Вон у того аппарата — дело пустячное, масляный фильтр засорился. Подойди и скажи».

Так Калошин и сделал. Ему, конечно, сразу веры не было, но потом все-таки фильтр почистили. Заработал мотор.

Потом голос говорил, а Калошин повторял. Сказал, что сызмальства интерес к механике имеет, самоучка, но прокорма ради приходится в департамент ходить.

Потом Калошин еще к одному аппарату подошел, посмотрел и все поправил. Тут уж никто сомневаться не стал.

Словом, бросил Калошин службу, бросил квартирку свою на Средней Подъяческой во втором дворе. В Новую Деревню переехал, чтобы, значит, поближе к полю летному быть.

Ну а там — неделя за неделей — и очутился Калошин в кресле аэропланном. Делал все, что голос говорил. На высоту небывалую забирался, крутил «Фарман» как волчок, в Псков слетал и без посадки...

Не обманул голос. Стал Калошин знаменитым, хотя и не очень богатым. Но вел себя так, как представлял когда-то — рукой устало махал, когда в ресторан входил, от газетчиков морщился, на дам разочарованно смотрел.

И не Калошин он уже был, а Алошин. Красиво и благородно. Тоже голос подсказал.

Весна минула, лето настало. А в белые ночи так приятно закатиться на Острова... Эх, жизнь!

Так Калошин время и проводил. Ну а потом государь император на дворцовый балкон вышел и о Великой войне объявил. И тут такое началось, такое завертелось, что Калошин даже соображение потерял.

Очнулся он, глядит — в поезде едет, на нем форма военная, на плечах погоны поручика. Рядом люди, одеты так же.

— Куда мы? — спрашивает Калошин.

Люди удивляются.

— Как куда? На войну. Дадим жару битюгам немецким!

Воевал Калошин честно, не боялся. Тем более, что поначалу и требовали от него немного. Туда слетать, там посмотреть. А уж когда дело до стрельбы воздушной дошло, тут Калошин больше на земле был, чем в воздухе. Все свой «Фарман» ремонтировал.

А потом его ранили. Свои же. Над позициями пролетал, снизу и пальнули. Деревня необразованная! Конечно, не могет быть у христолюбивого воинства российскаго ентих еропланов чертовых! Это все ерманец летает! Беспременно! А ну, робяты, пали по ему!

И поехал Калошин в Москву на лечение.

В тот день, когда его выписали из госпиталя, в городе было неспокойно. Уже с утра бухали ружейные выстрелы, к вечеру — все чаще. Проходили какие-то вооруженные отряды, проносились броневики.

Калошин сунулся в пустую гостиницу. Испуганный старик-портье впустил его, денег взять отказался.

— И-и, батюшка, Какие тут деньги! Мир шатается. Может завтра нас здесь не будет.

Посоветовал номер окнами во двор.

— Кто их, дьяволов, разберет. Начнут палить, так ни одного стекла целым не останется.

Ружейная стрельба шла всю ночь. К утру к ней добавились пулеметные очереди, потом загрохотали пушки.

Калошин сидел в номере. Стрельба не пугала — на фронте привык. Пугала неизвестность. Было непонятно, кто с кем сражается и кто возьмет верх.

В каком-то тумане прошла неделя. Москва напоминала передовые позиции. Дом трещал и шатался. Иногда по крыше точно крупный град барабанила шрапнель. Удивительно, но стекла оставались целыми.

Питался Калошин, совершая набеги на кухню гостиницы совместно с портье. Тот разрешал брать все, кроме вина и водки.

— Продукты, оно, понятно, пропали, тут уж ничего не попишешь. А вот насчет водочки с вином — тут уж ответить придется, когда хозяева вернутся, — объяснял он.

На седьмые сутки стрельба стала затихать. Стало ясно, что хозяева не вернутся. Население вылезло из домов и стало помаленьку привыкать к новой жизни.

Привык и Калошин. Пропитания ради пошел дворником в дом, где жил брат портье. Жалованье, конечно, так себе, но зато комната с печкой и дрова имеются.

Убирал Калошин снег, чистил тротуар, с жильцами ругался, которые дрова воровали, и потихоньку стал забывать столицу, небо, «Фарман»... Шлем уже и не носил. Треухом обходился.

Но однажды, уже по весне, во двор вошел какой-то человек. Одет он был как солдат, но выправка у него была явно не солдатская.

— Алошин! Двадцать твою налево! Черт, дьявол! Ты как здесь?!

Калошин глянул и обомлел. Поручик Михошин! Два года в одной землянке прожили. Калошинский «Фарман» и михошинский «Ньюпор» рядом стояли.

— Виноват-с, обознались вы, товарищ. Калошин я. Дворник тутошний.

Михошин захохотал.

— Ну, брат, это ты брось! Ошибки быть не может, господин поручик!

Потом посерьезнел и к Калошину придвинулся.

— Я рад, что встретил тебя. Время, брат, нынче тяжелое. Большевистская зараза накрыла Россию. Все лучшие люди собираются на Дону. Создаем новую армию, чистую, белую. Очищающим пламенем она пройдет по стране и выжжет красную плесень! Нам нужны офицеры. Они возглавят проснувшийся народ и поведут его в бой! Ты со мной?

Сжался Калошин, молчит. А Михошин продолжает с напором.

— Я сейчас у красных служу, но это так, для маскировки. Только случая удобного жду, чтоб на Дон отправится. А тебя увидел и понял, вот он случай.

Тут Михошин полез за пазуху и вытащил оттуда сложенную газету. Развернул ее — и вздрогнул Калошин. Первым делом он на фото себя увидел. В полной военной форме с погонами. А уж потом и Михошина рядом узрел. Над фото было крупно напечатано: «Наши доблестные русские летчики».

— Вот, — Михошин газету сложил. — Здесь — это камень на нашу шею, а там...

Он неопределенно махнул куда-то рукой.

— Там это наш спасательный круг. Согласен, господин поручик? Смотри, я у красных чин имею...

Калошин вовсе от страха соображение потерял. «Донесет, донесет! Господи ты Боже мой! Вот напасть на мою голову...»

— Согласен, — наконец промямлил.

Хмыкнул Михошин.

— Так-то лучше. Сейчас в домком пойдем. Скажешь, что к родственникам в деревню уезжаешь. Вот человек туда едет, с собой берет...

Про то, как Михошин с Калошиным на Дон пробирались, роман написать можно. Сначала поехали в Астрахань. В вагоне солдат, мужиков, баб — битком. Места сидячего не то что на лавках, на полу не сыщешь. Заснешь, так, пожалуй, и не упадешь. Некуда, со всех сторон подпирают.

Поезд доехал до Царицына и встал, уткнувшись в бесконечные вереницы вагонов.

В вагонах жила армия. В вагонах пили, ели, спали, играли на гармошках и били

вшей. Солнце беспощадно освещало сверху весь этот лагерь.

Михошин выпрыгнул из вагона, огляделся, плюнул зло.

— Воинство.... Один удар и вся эта сволочь разбежится кто куда. Значит так, Алошин. Я постараюсь все выяснить, а ты сиди тут.

Помолчав, добавил, выразительно похлопав себя по карману.

— Давать драла́ не советую.

От ужаса у Калошина подогнулись ноги. Сел прямо там, где стоял. «Донесет, ох, донесет...» Он уже ничего не ждал, ни на что не надеялся. Просто сидел и тупо смотрел на проходящие мимо солдатские толпы.

Потом появился Михошин. В руках у него был чем-то набитый вещевой мешок.

— Отлично, Алошин. У красных никакой разведки, никаких сторожевых постов. Я достал провизии и мы отправляемся пешком.

Михошин оказался прав. Они ушли из Царицына беспрепятственно.

Скоро вокруг них уже расстилалась степь, в которой они оказались одни. Вечерело и идти стало значительно легче.

Когда совсем стемнело, сделали привал. В михошинском мешке оказались хлеб, яйца, сало, бутылка с водой.

Не разводя костра, переночевали. Утром двинулись дальше.

Так прошел еще день и еще одна ночь.

К вечеру следующего дня впереди показались домики. Михошин, прищурившись, посмотрел на них.

— По моим расчетам, мы уже на территории Всевеликого Войска Донского. Остается выяснить кто тут хозяйничает — красные или казаки».