Городок мой А. Грабители и убийцы (I)
Серый полдень после белой ночи. Стук сразу в два окна — моей и олиной комнат. Но нас нет дома, мы сидим на общей кухне, пьём каждый своё и переживаем. Я пью чай-купец с остатками соленой рыбы и переживаю за Толю, олиного возлюбленного: ночью он завалился ко мне, протрезвевший и перепуганный, и сообщил, что убил человека. Зряшного и досадливого чукотского человека Бормана, смотрящего за «Пельмешкой».
— Все, Ванёк, капец Борманюге. Ушатали мы его с Овчо наглушняк. На льдину сгрузили на Мандрикова, и поплыл он...
Дело, сотрясаясь от ужаса содеянного, рассказывал Толян, зачиналось весело, а кончилось бедой. Они с другом Овчо удачно подкалымили, освободив из снежного плена летние склады-контейнеры магазина «Гайка», приготовили их к грядущей навигации. Получив вознаграждение деньгами и спиртом, отправились на заслуженный променад — на набережную имени председателя первого ревкома Чукотки Мандрикова, коварно расстрелянного когда-то давно бунтовщиками на льду лимана. Наглушняк, вместе со всей его бандой революционеров. А баба его, роковая красавица, потом сбежала в Америку — это Оля мне ещё раньше рассказывала, а ей рассказывали в школе на уроке краеведения.
Короче, друзья радостно тусили на скамейке недалеко от памятника героям, пили спиртягу, загрызали сосульками, нежились под июньским солнышком, смотрели как плещутся среди последних льдин ларги, лахтаки и прочие усатые и ластоногие, кто их там разберет. Но тут нарисовался Борман, разрушил всю идиллию и всё обосрал. Стал выклянчивать «глоточек» (его угостили — не жалко), портить зачуханным внешним видом пейзаж, орать и залупаться.
И Овчо не выдержал — столкнул его с обрыва под берег. Потом Толик полез его спасать, но вредный Борман, хоть и был уже с разбитой башкой, орать и залупаться не перестал, перешёл к прямым оскорблениям, перешёл все границы — и Толян ему ещё от себя хорошенько добавил. А когда Борманюга затих — сгрузил безжизненное тело на болтающийся у берега кусок льдины и отправил в последнее плаванье....
Полночи до утра Толян в красках и деталях каялся, потом грузил меня историей своей петляющей в торосах и скачущей по тундровым кочкам жизни. Самому себе обещал и клался пойти и сдаться властям, только похмелиться сперва. В восемь открылась «Пельмешка» — магазин-кафе «Русские пельмени», в котором проверенным клиентам вроде нас алкоголь отпускают с самого открытия — за две с половиной цены, ну а как ещё? Зато не ждать до полудня, как требует местное законодательство. Я купил Толяну флакон, он, изумленный своим новым статусом убийцы и изможденный часами болтовни, выглотал стакан, отмылся от кровищи и сейчас спит у меня в комнате. А мы с Олей сидим на кухне, переживаем за него и поминаем Бормана, так неуклюже завершившего свою зряшную жизнь.
Борман — неизвестно кто и за что его так прозвал — был беспечным чукотским человеком без определенных занятий и места жительства. Временами он откочевывал в тундру к родственникам-оленеводам, потом появлялся, быстренько прогуливал заработанное и возвращался к традиционному своему промыслу — пасся дни напролёт у «Русских пельменей», караулил покупателей, выклянчивал глоточки. За что его и прозвали «смотрящим за «Пельмешкой». В холода ночевал он по теплотрассам, на лето у него были про запас берлоги и фазенды в медвежьих углах городка.
— И чо он попёрся, олень, на Мандрикова? — злится Оля. — Сидел бы себе в тепле, под трубой, или «Пельмешку» бы сторожил. А теперь плывёт в залив мёртвым трупом или утонул насовсем...
Накануне Оля вернулась с фуршета, устроенного старухой Шапокляк из соседней секции по случаю выхода на пенсию. «На материииик, на Магадаааан!», — завывала Шапокляк на всю общагу до самых серых сумерек, а Оля поддерживала, подвывала. Домой она добралась на карачках, понаблюдала мутно и недолго сопли и слёзы любимого, оценила кошмар произошедшего и мудро вырубилась. Сейчас Оля по кит-кит допивает оставшуюся после Толяна водку и переживает, что водки маловато, не хватит всё как следует осмыслить и обмозговать. Да ещё тарабанятся какие-то бляди. Оля отдергивает кухонную занавеску, всматривается.
— Ну конечно, бляди и есть. Менты приехали, поздравляю. Папа Вова-участковый и ещё какой-то, молодой, с папкой. На чукчу похож, но не чукча. Якут что ли. Откуда у нас якуты? Не, это не за Толечкой, за ним бы целый отряд прислали, он же теперь рецидивист получается. Это они меня щас будут уламывать на допрос из-за Топорика...
Егор Топор — наш добрый приятель, огромный человек лет тридцати — впрочем, это не точно, никто при первой встрече с Топором не станет интересоваться возрастом да и вообще чем-то интересоваться — а будет ошеломлен его видом. В Топоре больше двух метров росту и полтора центнера весу, плечами он не умещается в стандартный дверной проём, а мордой и причёской — вылитый вождь Бромден, каким того сыграл Уилл Сэмпсон в «Кукушкином гнезде» Формана. Вождь Швабра был полукровкой — мать белая, отец индеец-маскоги — и Егор тоже полукровка, чукот, с ныне покойной русской мамой, геологом-картографом, и отцом, береговым чукчей из Уэлена.
В молодости отец Топора был морским зверобоем, а сейчас рулит кочегарами на ТЭЦ нашего городка — и кочегары эти вечно ходят с синяками в полхари. Батёк Топора свиреп и лют, сын же — добрейшая душа, ноль агрессии, море эмпатии, безобидный и всеми обожаемый, как птичка-пуночка, полярный воробей. Но всё равно — когда Топор приходит к нам в гости, соседи прячутся, будто их вовсе и нету. Вождь Бромден был тихим, притворялся глухонемым. Топор же — обладатель трубного гласа, помеси иерихонской трубы с тракторным пускачом. И когда он месяц назад, выбираясь бухой из олиной кельи, случайно задел и уронил в общем коридоре шкаф и сам рухнул, во всю глотку матерясь, — весь дом решил, что стряслось землетрясение или того хуже.
Вышло, и правда, хуже. Топорик рухнул поперёк коридора, котлом башки и башней туловища выломив дверь соседа — предпенсионного полицейского майора, существа ниже карликовой березки и тише штиля на лимане. Майор, на беду, был дома — размораживал, распахнув, холодильник, проводил ревизию припасов после зимы. Ударом Топора у холодильника оторвало дверь, хозяина отбросило к окну и контузило о батарею отопления, а сам Топорик, как он нам потом жаловался, на минуточку потерял сознание, ошеломленный неожиданным дтп. А очнувшись — ощутил слабость во всех членах, но узрел прямо перед носом размётанные шматки сала и оленины, копченый куриный окорочок и мёрзлый хвост чира. Всё это он, для бодрости, обглодал и сожрал без помощи рук, ибо руки ослабли и застряли под телом, а ноги вообще отказали и были придавлены сверху шкафом. Но майоровы припасы подействовали не тонизирующе, а вовсе наоборот — и Топорик сдался и уснул.
Майор же, очухавшись и не разобравшись в ситуации, с перепугу позвонил коллегам и вызвал наряд. На беду, в тот вечер дежурным по отделу следаком оказался молодой да ранний парнишка из Татарстана, сосланный своим начальством на Чукотку за чрезмерную ретивость и энтузиазм. И смешное недоразумение, над которым все местные, включая потерпевшего мозгляка-майора, еще бы не раз потом посмеялись — превратилось с тяжелой карающей руки татарского незваного гостя в уголовное дело. Не то в кражу с проникновением в жилище по третьей части 158-й статьи, не то в грабеж, опять же, с проникновением да ещё и с применением неопасного для жизни насилия, по второй части статьи 161.
С классификацией следователь сходу определиться не смог. Во-первых, для выкорчевывания перекрывшего коридор и полкомнаты тела Топора требовалось привлечение дополнительных сил, которых в отделе не нашлось, — пришлось выписать повестку и ждать пробуждения и явления подозреваемого на допрос. Но Топор, пробудившись, никуда, конечно, не явился — батёк, от греха, отправил его на родину предков, в Уэлен, в экспедицию за моржовыми пенисами.
А во-вторых потерпевший майор через пару дней тоже улетел в отпуск на материк и появится только в конце лета. Но упрямый следак, наплевав недальновидно на советы сослуживцев не заниматься ерундой и оформить отказной материал, дело-таки завёл — без заявления потерпевшего, по факту. И теперь тянет Олю на допрос как свидетеля. Три полученных от него повестки Оля изодрала в мелкие клочья, но вот следак явился лично — осуществлять принудительный привод. Знающие Олю коллеги помогать ему под разными предлогами отказались, пришлось взять с собой одного только Владимира Николаевича, участкового. С ним у Ольки давняя и нежная дружба, почти родство. Зовёт она его папой Вовой.
— Папа, я не поеду никуда с этим типом! Смотри, он страшный какой! Он якут, наверное! — каркает Оля на всю общагу женой ворона-Кутха. Успела, пока я открывал дверь и впускал непрошеных визитёров, добить для лютости остатки спиртного. — Требую адвоката и этого... представителя коренных народностей, пидараса лысого!....
Заодно достается и мне (зачем впустил врагов), и Топорику — натворил делов, олень неуклюжий, сам уехал за хуями и сгинул, а Оля тут отгружай за него.... Насчет сгинувшего Топора она лукавит, прикрывает друга — тот уже вернулся из Уэлена, блестяще выполнив отцово задание, и затаился где-то в городке.
Село морских зверобоев Уэлен славится косторезным промыслом, отец Топора и сам когда-то был неплохим резчиком, но, перебравшись в наш городок, забросил, а теперь вот, к пенсии — руки запросили. Режет батёк простецки, на шедевры не замахивается. В основном, всякие утилитарные штуки — рукоятки ножей, мундштуки — и мелкую сувенирку: брошки-брелоки и Пеликенчиков.
У меня теперь тоже есть костяной Пеликен, подарок Топора, — пузатый хитроглазый человечек-божок с улыбкой до ушей, чукотский и эскимосский талисман на удачу. И плевать, что сто с чем-то лет назад смешливого пузача звали Билли Кен, и первую его фигурку вырезала из куска дерева учительница рисования из Канзас-Сити. Перебравшись на Аляску, а оттуда на Чукотку, он под ножами здешних косторезов давно стал местным, приобрел национальные черты. Очукотился и навсегда выронил из своего имени звонкую «б», которой нет в местных языках. Он здешний тотем, он приносит владельцу богатство и удачу, надо только не забывать регулярно тереть Пеликенчику пузо против часовой стрелки. Оля вот не забывает. А я ленюсь....
...Мы все-таки едем в отдел — на выторгованных Олей условиях: во-первых, взять с собой меня — следить, чтобы «якут» её не обидел и не заставил подписать что-нибудь паскудное против Топора. А во-вторых, следак побожился словом офицера, что выдаст Оле после допроса стольник на такси до дому.
Материал для поделок — клыки и зубы морского зверя, медвежьи когти, обломки оленьего рога и мамонтовую кость — отцу Топора привозили с оказией земляки. Но оказии случались редко, потому и решил он снарядить сына, бестолково болтающегося по городку, скрываясь от карающего топора правосудия, в экспедицию за пенисами моржа, которые, если кто не знает, внутри имеют кость, по-научному бакулюм.
Слинявшему в родные пенаты с рюкзаком водки Топору свезло: почти стремительно добрался он самолетом до Лаврентия, а оттуда его тушу и рюкзак везли сто километров, надрываясь, собачки. Вернулся Топорик спустя три недели — с облезлой от снежных ожогов обветренной рожей, счастьем в глазах и двумя вязанками полуметровых костяных каркалыг. Справился, заработал отцово прощение. Мне и Оле привез подарки: настоящих уэленских Пеликенов и удивительное слово «хуеварка».
Вывезенный из прибрежной тундры во младенчестве городской парнишка Топор сроду не держал в руках ни винчестера, ни румпеля. Но с булькающим раздутым рюкзаком и приветами от родителя просоленные морзверобои приняли его как родного. Да он и был родня. Но на третьи сутки банкета, когда гость вспомнил о деле, земляки признались, что хорошей, вылежавшейся кости осталось совсем кит-кит, всю сдали в мастерскую и скупщикам. Зато необработанных пенисов с осеннего промысла завалялось — не унесёшь.
— Пришли в сарай, там у них хуищ полные мешки, — рассказывал нам с восторгом Топор. — И все вот такие — с мою руку, не соврать! Отборные хуи! Только они же в шкуре все, в шерсти, мясо клочьями с кровищей и замёрзлые в кость. Я говорю — чё делать-то, как их обдирать? Так вот же, говорят, хуеварка....
Следующие несколько дней гость провел в дежурстве при хуеварке — обрезке трубы полуметрового диаметра с приваренными по торцам заглушками и продольной широкой прорезью. Через прорезь закладывалось сырьё, заливалась вода, и хуеварка укреплялась над костром. Топор неустанно поддерживал огонь, доливал воду, вынимал вываренные дочиста посохи и закладывал новую партию.
Он сжёг и ошпарил руки, прожёг и изгваздал пижонский городской куртец (сменки по его размеру у местных не нашлось), провонял до собственных костей горелым моржовым жиром и палёной шерстью — и испытывал, по его словам, абсолютное, неподдельное счастье, ощущая себя настоящим береговым жителем. Чувство было таким мощным, что Топор даже бухать забросил на радость гостеприимным хозяевам. Ибо в противовес слабым на алкоголь землякам громадина-полукровка в одно лицо принять мог немало. А взять-то негде, новые поставки когда ещё.
В общем, вернулся Топор буквально переродившимся, осененным новым знанием. Всего-то и надо было для начала разок протаранить башкой майоров холодильник. А нам теперь за него страдать на допросе....
Окончание не замедлит