Сердцем едины

Сквозь меня прорастают высокие травы. Мне покойно и тихо.

Я сню вечность, на тонкие нити мгновений слоится она...

 

— Кевин! Кевин! Проснись. Ты мне очень нужен!

Вопли брата выдергивают меня из блаженного сна. Неохотно отзываюсь:

— Чего голосишь? Здесь я.

Крист испуган, практически в панике. Мгновенно оценив обстановку, стараюсь успокоить его. Здесь нельзя кричать ночами, нельзя будить остальных.

— Что стряслось?

Он не отвечает, шмыгая носом, откидывает одеяло. Белье холодное и мокрое.

— Я-я-я... — Крист начинает всхлипывать громче.

— Так, прекрати сопли на кулак наматывать. Бегом сгребаем все и в прачечную. Помнишь же, кастелянша ее не запирает. Быстро возьмём смену и обратно. Ещё даже поспать успеешь.

С братом такое случалось от переживаний, правда, я думал, что он перерос это ещё полгода назад. Оказывается, вишь как, ждало удобного случая, стресса. А сегодня очень важный и волнующий день предстоит.

 

Обычно нам легко удавалось провернуть операцию по смене белья незамеченным. Но в этот раз, как назло, мы попались. Чёрт его знает, что подняло главного жирного прыща общины Матиаса в такую рань. Крист сталкивается с ним на выходе из коридорчика, ведущего к прачечной и туалетам. Поганец тут же все понимает.

— Зассыха Кристофер! — Он кривляется и ржет. 

Я чувствую, что брат сейчас расплачется и убежит. Этого никак не должно произойти, иначе позорная кличка прирастет к нему намертво. Я подбегаю и врезаюсь головой ровнехонько в подбородок Матиаса, клацают зубы. Он, конечно, выше и крепче, но мне удается его опрокинуть, а смотреть на кого-то сверху всегда проще.

— Если кому расскажешь — тебе конец! — рычу я. 

В глазах у него появляется страх, по подбородку течет кровь от прокушенного языка. Он несколько раз кивает. Крист растерянно трет лоб, я утаскиваю его дальше, слыша как Матиас злобно шипит вслед:

— Полоумный придурок...

 

***

 

Потом, сидя в коридоре у окна, я пытаюсь втолковать брату простые истины, раз уж выдалось время и возможность.

— Нельзя позволять себя травить, — в который раз повторяю я. Он кивает и съеживается. — Я не смогу постоянно защищать тебя. Нужно учиться выживать самостоятельно.

— Ты сильный, я слабый. Я без тебя пропаду. Не бросай меня, пожалуйста, Кевин! — Ссутулившись, он жмется к стене.

Если бы я так сильно не любил Криста, то тоже решил бы, что он жалок. Идеальная мишень для насмешек и тычков.

— Да пойми ты, не нужно быть сильным. Достаточно перестать бояться всего на свете. Отвечать на удар ударом.

— Да не могу я! — кричит он.

Проходящие мимо начинают коситься подозрительно, и я скоренько сворачиваю разговор.

 

***

 

Обед, как обычно, проходит в сосредоточенной тишине. Заходит фрау Герхарт —- заведующая общиной, и все тут же почтительно встают. В руках у пожилой грымзы деревянная указка, старая и потрескавшаяся. «Кара господня» — так окрестили ее воспитанники. Фрау Герхарт любит применять «кару господню» на не слишком чистых детских пальцах и не особо усидчивых задницах. Она обожает дисциплину, и, думаю, получает настоящее удовольствие, наказывая нарушителей. Иной раз мне кажется, что Крист угодил из конца двадцатого века в общину середины девятнадцатого, когда сироте не то что прав, но и свое мнение иметь запрещалось.

 

— Итак! Как вы помните, сегодня приезжает комиссия. Она отберёт некоторых из вас, самых талантливых и достойных, для обучения в Берлине. Список тех, кого будут смотреть, вы знаете, но я решила внести в него некоторые коррективы. Кристофер Шульц был уличен сегодня в безобразной драке и нанесении вреда другому воспитаннику, и потому лишен права выступать перед комиссией.

 

— Паскуда Матиас, — бормочу я про себя — Нажаловался-таки...

 

***

После обеда я уговариваю Криста пойти к фрау Герхарт. Очень важно, чтобы он сделал это сам. Хоть что-то сделал сам. Обещаю быть рядом, но не говорить. Брат собирается плакать и умолять, но я не верю, что это сработает на пожилой, упивающейся властью суке. У нас есть козырь. Крист знает о ней такое, что может пребольно ударить по репутации добропорядочной заведующей общины. 

 

— Можно? — лепечет брат, заглядывая в ее кабинет.

— Кристофер? — фрау Герхарт возится с бумагами на столе и едва бросает на него пренебрежительный взгляд. — Нам не о чем разговаривать.

Я заставляю Криста, уже готового удрать, войти. Прикрытая дверь отрезает путь к побегу. Он что-то невразумительно мямлит, опустив глаза. Грымза продолжает копаться в россыпи документов. 

Заставляю брат повысить голос:

— Если меня не допустят к комиссии, я расскажу им, куда деваются коробки с надписью «Для детей общины», которые вы по ночам таскаете к себе в комнату. И почему у нас половина ходит в тряпье, хотя нам каждый месяц привозят новые вещи. 

Поначалу она не воспринимает угрозу всерьез. Но я не даю брату возможности отступить. Все же приходится подключиться к разговору. И, столкнувшись с отчаянной решимостью смертника в моих глазах, фрау Герхарт пасует. 

— Хорошо, — бросает она сквозь зубы. — Я снимаю свой запрет на выступление. Но, надеюсь, ты понимаешь, мальчишка, как дорого тебе обойдется провал.

 

***

До вечера мы репетируем в мужском туалете. Иной раз Крист сбивается, и я опять и опять повторяю ему, что он все сможет, и тогда точно станет лучше, просто потому, что хуже невозможно. И он верит и ловит нерв, как когда-то говорил папа. Голос Криста взмывает под потолок, пробивает в нем брешь и уносится выше. А мне, как всегда, когда я его слышу, хочется плакать.

 

***

Из-за затянувшейся репетиции мы чуть не прозевали время начала. Спохватывается сам Крист, я бы и дальше болтался между небом и землёй в теплом вневременьи его голоса, забыв обо всем.

Бежим к актовому залу. Фрау Герхарт, стоящая на входе, подобно Церберу, злобно скалится, увидев нас. Не снизойдя до слов, кивком головы показывает, что очередь Криста следующая, и заходит внутрь.

 

Мы вдвоем перед дверью в будущее Криста. Преграда хлипкая, из-за нее доносятся голоса и смех. И Крист опять трусит.

— Я туда не пойду. Мне страшно... — канючит он.

— Нашел, чего бояться. Зря, что ли, мы с тобой репетировали столько?

Чтобы долго не раздумывал, распахиваю дверь и выталкиваю его в крохотный зрительный зал. Брат замирает прямо посередине. Его пугают люди — фрау Герхарт, воспитанники и особенно комиссия, которую мы так ждали.

— Пой же! — шепчу, стискивая кулаки.

Брат молчит. Застыл, как дурак, и молчит. Ехидные шепотки проносятся по рядам. Я вижу, как гаденько ухмыляется фрау Герхарт.

И тогда я начинаю петь вместо него. И при этом молюсь.

— Ну же, Крист! Давай! У меня никогда не выйдет так хорошо и здорово, как у тебя. 

Хохотки сменяются откровенной скукой, что ещё хуже. Вот-вот они просто встанут и свалят.

—Аууу, Кристофер!

И он наконец отмирает. Начинает петь, сначала тихонько, вплетая свой голос в мой, затем, закрыв глаза и осмелев, звучит громче, перекрывая меня. И вот уже мне можно и нужно замолкнуть, и я отступаю в тень. Я больше не вижу сидящих в зале, но мне и не надо, я и так знаю, что мы смогли, победили. Ты смог.

 

***

 

День закончился. Ты уснул, разметавшись по кровати. Я смотрю на тебя не изнутри, но сверху. На улыбку, прилипшую ко лбу льняную прядь, на уродливый хвост шрама, торчащий из ворота майки.

 

Я так привык защищать и оберегать тебя. Мне было всего пять, когда ты родился. Как же ты бесил меня поначалу... Даже не сам ты, а то,. что все время родителей, раньше принадлежавшее мне, ты отобрал. Я думал, станет лучше, когда ты подрастешь, и мое время вернётся обратно. Но ты оказался бракованным —- не полностью, только сердце, но и этого оказалось достаточно. И теперь мама делила время между больницами, а папа между работами. А когда мы все вдруг оказывались дома, ты ломал мои игрушки и портил вещи. У тебя всего было больше, но сломать обязательно нужно было мое. Когда тебе исполнилось три, ты залил клеем макет ратуши, который я неделю строил для школы. Я тогда не удержался и двинул тебе в нос, со всей злостью. Ты шлепнулся на попу и начал рыдать и задыхаться одновременно.

Мама даже не ругалась особо, не наказала, только спросила, отведя на кухню и кусая кулак, чтобы не расплакаться:

— Как ты мог, Кевин? Ты же знаешь, что он... что у него...

И мне стало до того жарко и стыдно, что я поклялся полюбить тебя и никогда не обижать, хотя бы ради нее. Не вслух, но внутри себя решил крепко.

 

Поначалу жесть, как трудно все это давалось. Любить тебя ради родителей, постоянно напоминать себе и одергивать. Ты рос тем ещё вредным пакостником, но в пять ты запел. Так запел, что душу мою наизнанку выворачивал, и любить тебя стало гораздо легче. И переживать, и молиться, чтобы побыстрей нашелся так нужный тебе донор.

 

Это ведь я уговорил родителей взять меня с собой в больницу, когда нам позвонили оттуда и сказали, что тебе совсем плохо. Я подгонял отца, и без того выжимавшего полный газ на ночной дороге, покрытой коркой первого ноябрьского льда. 

Лёд и сумерки — дурные попутчики для быстрой езды. Хорошо, что ты не видел, что стало с нашим стареньким Опелем. Его расплющило, как банку с тунцом, под гусеничным траком, а мы в нем, как те тунцы. Но главное, что я успел. Ты ведь знаешь, что, если бы меня спросили — я бы ни секунды, не колебался. Но спрашивать было не у кого: мой мозг умер раньше всего остального. Славно, что хоть что-то не умерло — то, что смогло пригодиться тебе.

 

***

 

Завтра станет лучше, чем вчера, Крист. Точно тебе говорю. Тебя обязательно примут в этот чертов интернат для одаренных детей в Берлине. И там не будет фрау Герхарт с ее щербатой указкой и садистскими замашками, не будет жирного Матиаса, и тупой Марты с мерзотной Анной, которым так нравится издеваться над слабыми. А если появится кто-то похожий — зови меня, и я доходчиво объясню им, что не стоит обижать моего младшего брата.

 

Сквозь меня прорастают высокие травы. Мне покойно и тихо.

Я сню вечность, на тонкие нити мгновений слоится она.

Но стучит мое сердце в объятиях ребер твоих. Живое, я слышу.

Позови, и откликнусь, даже будучи мертвым, приду на твой зов.