Скучный день

Посвящается В. Р. и Ж. С.                 

В Питер её привезли как когда-то доставляли индейцев в Европу — забавную игрушку для развлечений.

Она была карлицей: с плотным и сильным телом, короткими пухлыми руками в перетяжках, мощными кривыми ногами варана. Небольшой аккуратной грудью. Огромной головой, под нависающим лбом глаза цвета темной сливы, кожей кирпичного цвета и короткими вороными волосами.

Имя Жалма переделали в привычную Жанну. Говорила, что «двойной человек» и может находиться в мире духов.

Салон наш находился на Гороховой, недалеко от знаменитой квартиры Распутина. Мы гордились этой близостью, даже повесили в коридоре портрет с «горящими» глазами. Клиенты знали его по рекламе одноименной водки тех лет, что необыкновенно вдохновляло: «Наш брат, гулёна!»

Я работала уже полгода, секс-работницы много ругались и творили мелкие подлости, но с появлением Жанны немного успокоились.

Место, где мы принимали клиентов, обычная питерская коммуналка: темные коридоры, потолки, исчезающие во мраке, запах старого тряпья. В коридоре и кухне — старинная шахматная плитка на полу. Огромные окна со сложным переплетом.

Чугунное тело дореволюционной батареи в кухне, с вентилем украшенным надписью «Залесский и Чаплинъ», служило для сушки трусов и носков, а Жанна согревала нас рассказами.

Необычностью она привлекала поклонников постельного ремесла:

— Инопланетянку можно? — так выразился один из клиентов, лысый любитель темной любви, последовательно перебравший всё, что предлагало «меню на Гороховой». 

Слух о Жанке-инопланетянке быстро распространился, и как-то нагрянула пара бандитов, потребовав её для «большого вора».

«В клетку хочет посадить, братву утешать», — со смехом сказал один из них, с подпиленными до пеньков передними зубами. Тогда сумели связаться с нашей «крышей». «Мамка», толстая белесая Ленка, орала прокуренным голосом, что в клетке они сами окажутся вместе с их «апельсиновым вором». Казалось, что отбились, беда отступила и все быстро забыли об истории.

Жанка говорила, что родилась в Монголии, когда стало понятно, что она карлик, а это «великий знак», ее выкрали в Бурятию, чтобы представить известному шаману Леонтию Борбоеву.

Вранья между нами и вокруг нас было так много, что мы даже не пытались уличать друг друга. Согласно старой блатной поговорке: «Не веришь — прими за сказку!», с любовью относились к тем, кто развлекал нас историями «из жизни», наслаждаясь самим рассказом, а него связью с реальностью.

— Борбоев как посмотрел на меня, сразу запел писклявым голосом на непонятном языке.

— А для чего запел? — уточнила высокая, длинноногая Лерка с жесткой силиконовой грудью, на которую она долго зарабатывала и теперь носила гордо, как ордена за доблестный труд.

— Дух дает знать, что нравишься, так просто петь не будет. Борбоев говорил, что знает смысл песни, но нашим языком нельзя передать.

— Так про все можно сказать: «я знаю, но передать не могу!» — разочаровано прокомментировала Лерка, стараясь на самом деле углубить тему.

Жанна попалась и завелась:

— Ага, только он младенцев оживлял, души им возвращал! Мертвые говорили ему тайны рождений и указывали на скрытое родство!

— Чо за скрытое родство? — она глянула на Жанну и с напускным равнодушием уставилась в окно, где в просвете между домами сверкала на мартовском солнце заново вызолоченная луковка церкви.

Лерка говорила, что не знает родителей, выросла в Казахстане, считала, что родилась от ссыльных немцев, только на том основании, что выросла под метр восемьдесят. Рядом — Лерка с Жанкой, карлик и великан, — выглядели комично. Мы с удовольствием наблюдали за их перепалками, коротая дневное время в ожидании клиентов.

Жанна знала про Леркину безродность, но не трогала больных тем, говорила, что духи не любят, когда обижают людей.

Приходил к Лерке «постоянник», так мы звали регулярных клиентов. Мартин, блондин с белыми ресницами: часто впивши, проблем не создавал, навязчиво любезничал, излишне извинялся и многословно рассказывал, как хорошо учатся его дочки.

— Отлично, нам нужны образованные! — язвила я.

Но он не замечал сарказма в предвкушении встречи с Леркой, силиконовая грудь которой касалась его носа. Утверждал, что из рода немецких лютеран, давно переехавших в Россию, и всегда говорил, глядя на Лерку: «Своя кровь — чую!»

В минуты созерцаний банки с окурками и пустых разговоров о том, что в Европе платят за наш труд лучше, Жанна дурачилась — шаманила, или как сама говорила «удаганила». 

Мы курили и щурясь наблюдали за ее танцами в золотом купальнике — нашей «рабочей» одежде. Жанка курила только во время таких сеансов, говорила, что духи любят дым, с помощью него они «ощупывают» наш мир. Плясала на своих пухлых ножках, трясла тяжелой задницей, стучала посеребренной турецкой босоножкой об пол и била в алюминиевую кастрюлю вместо бубна.

— Ну, давай уже быстрее, чего дальше то? — не выдержала Лерка, хотя спешить нам было некуда, чего-чего, а времени хватало и горевали мы лишь о том, что за простой не платят.

Жанна вдруг замерла стоя к нам спиной, затряслась мелкой дрожью, затрусила задницей, она называла это «дух вошел», мы — «кончил».

Преобразилась резко, хлопотливость сменила задумчивость: уставилась своими сливовыми глазами куда-то наискосок вверх, туда, где пауки ткали пыльную паутину, в которой покоились черные мумии мух и куски осыпавшейся штукатурки.

— Спрашивать, что ли? — Лерка обратилась ко мне, Жанна казалась чужой и сомнительной.

Я пожала плечами.

— Кто мой отец?

— Только великий дух ведает зачатьем и появлением людей. Человеческие ухищрения тут не несут смысла. Если душа должна проявить себя, это неизбежно. Родители встретятся и создадут начало.

Мы продолжали искоса посматривать то на Жанну, то друг на друга, лениво разгоняли дым и стряхивали пепел в стеклянную банку полную смятых окурков.

— А любовь? — вставила я.

— Любовь не связана с рождением, это отдельный дар.

— Ну, чего с папашей? — пренебрежительно спросила Лерка, нервно раскачивая ногой.

— Он здесь. Дух его. Он умер несколько лет назад. Говорит, что не видел тебя никогда и мать твою касался первый и последний раз в день сближения, что он вообще не помнит ее, напился пьян.

— Жертва пьяного зачатья, — прокомментировала с усмешкой Лерка. — Так я и думала. Вот и живу бесприютно.

— Он говорит, что давным-давно, в Германии, — Лерка замерла,— его бабке нагадали на картах, что будет в роду девочка, которую никто не будет знать и она «отдаст живот за други своя».

— Чо?! Живот жизнь вроде? — Лерка посмотрела на меня, сделав вопросительную физиономию. — «жизнь за други», совсем охренел, что ли!? Копейки не отдам за «други», а тут — жизнь! 

Лерка преувеличивала, она не была жадной, просто никогда не путала своё с общим, давала ровно сколько положено, но и не рвала лишнего.

— Ну, чего, Ленк, спрашивай духа ты. Я перевариваю. — Лерка попыталась отвлечь внимание.

— Нет, Лена только свидетель, она смотрит и запоминает. — парировал Жанкин дух.

— В смысле? Чего я должна запоминать? — я попыталась не брать навязанную роль.

Загремели ключи в замке, подходили девчонки для пятничного вечернего усиления. Часов в восемь появлялся охранник — Вовка. Здоровый, вечно потный парень, спокойный и уверенный в своей бычьей силе, — он угрожал буйным, решал мелкие конфликты.

Дух рассеялся, мы вышли встречать пополнение.

— Ну, что, как вы тут, кто был? — спросила вошедшая фигуристая Марина с лицом мученицы, подрабатывала она только при «усилении», кормила двоих детей и мужа алкоголика.

— Дух приходил, судьбу предсказывал. Я теперь немка. — небрежно бросила Лерка, хотя я и Жанна знали, что она взволнована событием.

— Ну вас с вашими призраками. Жанка всегда со своими фокусами. — хмыкнула Маринка.

Прошло полгода, запыленное летнее солнце висело в окне без занавески, жара навевала вялость, тянуло вниз, в холодные подвалы, к воде.

Жизнь струилась в ожидании чуда, настоящее проживалось в скуке, смотрели Санту Барбару, казалось, сам дух сериала с вымученными страстями передавался нам: мелкими скандалами и сплетнями мы украшали действительность.

Бандиты иногда появлялись в салоне, вспыхивали конфликты. Мы отсиживались в кухне, прислушивались к грубым мужским голосам, но ничего страшного не происходило.

Маленькая Жанка стала звать рослую Лерку немкой и это льстило, холодные зеленые глаза её приобретали теплый осенний оттенок.

День был скучный, дежурила дневная смена тех, кому негде жить: Лерка, я и Жанка.

Звонок клиента. Привычная процедура рассматривания его в окно: фигура в черном плаще посреди небольшого внутреннего дворика, не качается, значит не слишком пьян. Интуиция — единственное, на что мы надеялись, но она молчала.

Их оказалось двое, второй проскользнул невидимкой.

— Где эта, мелкая?

Кожаные плащи зловеще поскрипывали.

— Зачем?

— Ты отвечай на вопрос, сука!

Лерку оттолкнули, один двинулся к комнатам.

Как чертенок выскочила маленькая и крепкая Жанка.

— Ну, вот я! — выкрикнула она с вызовом, встав плечом вперед. Сцена выглядела забавно, как цирковое сражение гнома с великанами, но мы понимали, что события пугающе серьезные.

— Собирайся! С нами отъедешь. — грубо сказал мужчина с неподвижным, словно бронированным лицом.

Жанка попятилась.

— Нет, никуда она не «отъедет». — Лерка сделала шаг, вставая между бандитами и Жанкой.

Неуловимо быстро, как действуют только очень опытные мастера, «бронированный» подался к Лерке, навалился и резко отпрянул назад. Сунул что-то в карман. Она выдала длинное животное ох, будто выпуская весь воздух из легких, осела на колени и повалилась на бок.

Бандиты схватили окаменевшую от ужаса Жанку под руки и выволокли за дверь.

Лерка выгнулась назад, как гимнастка перед началом выступления, дернулась, её силиконовая грудь поднялась и замерла.

Я бросилась к окну и увидела, что Жанку тащат через двор к железным воротам, выводящим на Гороховую.

В одном купальнике, она не касалась земли, дергалась, дрыгала ножками, пытаясь вырваться.

Портрет Распутина на стене в коридоре подмигнул мне, как на рекламе водки.

Лерку кремировали. Близких кроме нас не нашлось. За прахом пришли мы, «сотрудницы из салона на Гороховой», так пришлось представиться. Урна, напоминающая детский новогодний подарок, долгое время пылилась на кухонном шкафу, так что символически Лерка участвовала во всех наших склоках и примирениях. Пытались собрать деньги на памятник, но так и не договорились.

Жанка пропала, мы расспрашивали, но нам сказали: «меньше интересуемся — дольше живем». Жизнь показывала убедительность этого тезиса.

Посадили ли ее действительно в клетку, где она погибла в разборках тех лет — неизвестно. Мы надеялись, что «двойного человека» не легко погубить, Жанка сумела бежать и скрыться в монгольской степи своей родины.

Белобрысый Мартин появлялся у нас еще какое-то время, спрашивал Лерку-немку, получал в ответ дежурное: «Нет и не будет», рыдал, обещал отомстить, свободная девчонка уводила его «утешать».

Осенью пришлось спешно переезжать, покидать насиженную Гороховую, я с толстой Ленкой пошла закопать урну на старом лютеранском кладбище. Выбрали место между корнями грузной ветлы. Моросил дождь, ветви дерева мотало из стороны в сторону. Мы оглядывались, будто делали что-то постыдное.

— Ну вот и всё? — Ленка потопала желтым сапогом утрамбовывая землю. Повернула ко мне покрасневшее от работы лицо, глаза выпуклые и воспаленные смотрели вопросительно.

— Всё. — подтвердила я, посмотрев в сторону мокрых крестов и мшистых памятников.