отрывок из «Качели Евы или 35 мая»

Я задумался: мои личные качели, которые я юзаю уже который год, это ведь тоже своего рода аттракцион. Это личный выбор для получения контрастных ощущений, болезненная зависимость от гормонального букета, который по-другому не формируется. Есть в этом что-то – сегодня ты пьёшь мутную воду непонятного происхождения и радуешься условному (или безусловному) дошираку, а через несколько дней уминаешь стейк под хорошее вино. Сегодня ты трясешься в попутном самосвальном кузове, накрытом сеткой. И молишься. А завтра — ты в комфортабельном кресле современной мирной «Ласточки». С корабля на бал. Из ада – в гламур. С земли войны — в безоблачное небо. И обратно. Как с бани на мороз. Терпимо. Только если есть надежда вскоре вернуться назад, в тепло… То-то и оно. Качели… Ты водку пьешь, а мы воюем. Ты сало ешь – а мы грустим.

Вчера основную часть твоей речи составляли многочисленные производные четырех бранных слов, а сегодня в твоей голове всплывают изящные лингвистические конструкции, абсолютно не требующие ни одного обсценного выражения. Впрочем, и здесь про некоторые персоналии (и ситуации) даже думается исключительно матом. Но мы с этим боремся. Как было написано на одном расхристанном танке: «Гневаясь — не согрешайте!».

Жизнь любопытна во всех проявлениях. Помните сентенции: «Лучший отдых – это смена деятельности», «Работу нужно менять каждые пять лет» и все подобное? Похоже, с возрастом потребность в этой самой смене деятельности становится сильнее и чаще, периоды укорачиваются, качели ускоряются, меняются роли, маски, декорации. Вся жизнь – театр? Скоро занавес?

 

ГЛАВА 11. МЫ РОСЛИ В ДРУГИХ ДВОРАХ.

Лето 2023 г.

— Обе стороны виноваты, — отрезал я. — Это очевидно. Недоработки налицо, раз получилось втянуть в такое.

— Так бывает.

— Только так и бывает.

— А как же тогда поговорка – «если драка неизбежна — бей первым»?

— А мы в других дворах росли, — пожал я плечами. — У нас таких поговорок не было.

— У нас тоже. Возможно, мы банально росли в другие времена?

— Ага. В вегетарианские, — я показал глазами на Евин контейнер с зеленью, и продолжил: — У нас тогда (да и позднее) вообще большинство конфликтов гасилось на одних базарах. На словах, простите. Поорали друг на друга, выяснили отношения. Не всегда, конечно — иногда приходилось бить за эти самые слова. Как бы дико это не звучало для большей части нынешней молодёжи.

— А потом: «Мама! Он первым начал!»

— Ага, — засмеявшись, подтвердил я. – Только без «мамы». А вот поговорка «Не ходите в этот лес – ничего хорошего» — была.

— Но в лес все равно ходили?

— А то! – подтвердил я, — Ходили всенепременно. И не единожды.

— И сейчас, я смотрю, ходите? – заметила Ева.

— Хороший вопрос… Сейчас нет, так… скорее по опушке прогуливаюсь. Я в империалистических войнах не участвую, — и, увидев вопросительный взгляд, пояснил: — Я тупо закидываю денег врачам. Которые там неподалёку, которых знал лично. А что они там с этими деньгами сделают – мне уже без разницы. На пилюльки пустят или банально пропьют – это уже их выбор. В конце концов, стресс тоже как-то нужно снимать. Ну, бывает, что-то в другом плане. Но уже не системно.

— А это — участие, это тоже участие.

— А как иначе? – пожал плечами я. – Нельзя проиграть. Иначе будет хуже. Тут как на неудачной прогулке с девушкой: попадётся тебе условный боксер, а не простой задира-хулиган, и огребешь ты, возможно, по полной. Или вообще… с ножом. Все может случиться. Но биться все равно надо – ты ж не один, не удерешь. Даже если девушка тебе не нравится. Или она вообще не твоя. Ты в данный момент с ней. Приходится участвовать.

— Сравнение хромает, но я, кажется, поняла. Принцип меньшего зла?

— Он самый. А сейчас деваться некуда – когда горит, не так важны причины пожара – надо тушить. Или помогать тем, кто тушит. Всё остальное – потом.

— А как отличить тех, кто тушит, от тех, кто наоборот, подливает… горючих жидкостей?

— Сложно порою. Тем более, что тушат иногда и встречным палом. Думать. Стараться… Не знаю…

— Вот поэтому я только с ужасом наблюдаю, — задумчиво сказала Ева. – Не комментируя публично.

— «С ужасом» — это правильно, — кивнул я, криво усмехнувшись. — Есть и такие, кто любуется. Фоточки делает. Иногда стараясь максимально приблизиться к пламени – так красившее и круче. Этих я особенно ненавижу.

Ева непонимающе заглянула мне в лицо.

— А вот про «только наблюдать» не согласен, — продолжил я, не реагируя. — Если ты физически хочешь отстраниться от этого огня, никак в этом не участвуя, не запачкаться ненароком – помогай погорельцам, которые около тебя. Тем, которых ты видишь, а то и тут можно ошибиться. Людям, которые лечат обожженных.

Из коридора вагона донеслось:

— Даколов, быстро сюда, я сказал! Больше ни на какие соревнования ты не поедешь, понял меня? Вернёмся, всё про вас отцу доложу!

— Он мне не отец! – отвечал мальчишеский голос.

— Тем более!

— Тренер лютует, — пояснил я. – Ребятишки сегодня подрались с какими-то кавказцами. На станции скорая прямо на перрон приезжала.

— Какое злое время… Этим ребятишкам, кстати, лет под двадцать. Большенькие.

— А те, пожалуй, раза в полтора старше. Но, тоже… Мускулы выросли, а мудрости еще не набрались. Непоротое упоротое поколение. Шансов пролюбить свою жизнь у них гораздо больше, чем у всех предыдущих поколений. Ох, хлебнем еще с ними всеми…

— Так брюзжали во все времена. Так это из-за них Вы уходили так надолго?

— Не совсем, — замялся я.

Что тут скажешь? Как объяснишь? Как тем сотрудникам, которые «вошли в положение» только увидев ВэБэДэшную корку? У одного при себе оказалась такая же. Никого не сняли с поезда. Под мои гарантии. А что я еще могу сделать? Говоришь что-то полезное, реально полезное, а слова как в песок. Они сейчас слушают, но не слышат. Сам такой был. Природа человека в определенном несознательном возрасте формирует своеобразный букет-сочетание гормонов, под действием которых молодые дурни забивают на этот пресловутый наказ — «не ходите в этот лес — ничего хорошего». Не все, но несколько рыл на стадо неизменно. И в этом новом лесу кого-то сожрут, а кто-то прирастит земли племени. Есть мнение, что этот процент отщепенцев и двигает условный «прогресс». Некоторым и возраст не помеха: не расстанусь с комсомолом – буду вечно молодым! Сколько таких за последние десять лет остались вечно молодыми? А социально недоразвитые дадут потомство.

— Выигрывать надо, — сказал я вслух. — На всех фронтах. И не важно, что говорят и думают про нас. Историю напишут победители. Иначе платить и каяться.

— Вот в 45-м мы победили. Это было для всех несомненно. Тогда и некоторое время после. И что там про это пишут и говорят сейчас?

— Так то Советский Союз победил. Страна, в которой мы с Вами родились, и которой сейчас нет. И людей, которые победили, нет. У нас свои задачи.

— Мы – наследники, — заметила Ева. — Поэтому имеем право.

— Наследники ленивые и глуповатые. В доставшемся по наследству огромном доме отдали половину комнат, сделали евроремонт в паре углов, снеся при этом часть несущих стен и не вставив окна в половине оставшихся помещений!

— Вы лично отдали? Вы лично сносили? К чему эта солидарная ответственность?

— Логично, — согласился я, задумавшись. –Тут со своими бы поступками разобраться… Да и сравнение с домом, честно говоря, тоже хромает.

— Хромает… Мы были совсем молодыми и по сути ничего не решали. Та страна просто уехала из-под нас. И под откос. Вдребезги. А мы остались.

«Остались. На её руинах под тем самым откосом. В пыли советских песен про «Мой адрес — не дом и не улица», фильмов и прочих останков той цивилизации» — подумал я, но в слух сказал лишь:

— Те, кто реально мог бы что-то сделать, остановить, разобраться, просто потерли руки.

— Мы остались. И у нас своя жизнь. Ход истории непреодолим, — пожала плечами Ева. — Главное, не попадать в ее жернова. А они крутятся непрерывно.

— Последнее время это — не жернова, это мясорубка какая-то, — заметил я.

— Здесь так всегда. Примите как данность.

— Я-то как раз это давно принял. И к определяющей роли личности в истории стал с некоторых пор вновь относиться с недоверием.

— Поясните? Про «вновь».

— А правы были коммунистические агитаторы и пропагандисты: законы истории непреклонно выкатывают на поверхность очередного подходящего случаю субъекта. И какими окажутся его ФИО – дело десятое. Найдется кто-то подходящий.

— Настоящих буйных мало – вот и нету вожаков? – процитировала она, кажется, Высоцкого.

— Хватает всяких, у нас же рынок: за денежку и/или власть всегда найдется тот, кто прикинется кем угодно. Да так, что ваш Станиславский уверует. А некоторое время назад я пребывал в лучшем отношении к человекам.

— Хорошо. Значит, с одним комплексом мы разобрались: не стоит переживать за то, за что не несешь личной ответственности. Интересно другое: а много ли Вы натворили персонально?

— Обманываться был бы рад, но жизнь устроена иначе.

 

ГЛАВА 12. ЦВЕТЫ НА ПОДОКОННИКЕ.

 

На пропускном пункте хохлов тогда все говорили по-русски, разве что с обычным южным гхэканьем и сменой переносов. Я не пОняла, чи шо? Даже их ссаный прапор, не отсвечивая, висел пожухлой тряпкой. У меня сложилось впечатление, что щеневмерлые погранцы стесняются, что стоят не на тех воротах. Виновато-щенячий и какой-то заискивающий взгляд, нетипичная малороссам грустная серьезность.

Паспорт я предъявил не тот, что получил, а «свой», доставшийся случайно еще в нулевых. История давняя, паспорт без прописки, кадр на фото был старше меня на несколько лет. С бородой, которую я тогда не носил. Но наступили времена, когда понадобились и паспорт, и борода. Последняя росла быстро. Вкупе с отращиваемой шевелюрой одним лишь триммером можно было менять внешность вполне эффективно. Однажды с Запорожья я возвращался с прической под расческу и гладковыбритым. А за неделю до этого въезжал лохматым и с трехсантиметровой щетиной. Меняя конфигурацию и длину которой я три раза добивался некоторой степени неузнаваемости. Паспорт я благополучно обменял по достижению сорокапятилетия его бывшего владельца с очень распространенными ФИО. За взятку в одном из учреждений ЮБК его сделали за несколько часов. Не то чтоб я тогда торопился, это было нужно скорее для проноса мимо базы данных. Которая, как я узнал, зияла весной 14-го многочисленными прорехами. Целый Росреестр с миллионами объектов сосал лапу еще пару лет после крымского референдума, а что там какие-то субъектишки! Кто их считает?

Теперь у меня два личных загранпаспорта, два паспорта РФ, два ИНН и два СНИЛСа. Возможно доживу до двух пенсий, что в нашей стране не очевидно. Две временных регистрации, одна постоянная. Из РФ выехал по одному, в 404 зашел (переход, да, где-то и пешочком!) по другому. Которому доверяю. И про который никому не говорю. Есть и третий, с вилами, но он служебный, его на крайний случай.

Пока все формально устаканилось, движуха через ленточку идет бойкая, паспорта ходят любые. Как и деньги. Всем пофиг. Бабло побеждает зло. Это тогда обнадеживало многих. Я же знал, что война неизбежна. Вопрос не закрыт, кейс (кейс во всех смыслах) нараспашку. Процессы идут серьезные и системные. Ящик Пандоры приоткрыли в Косово... «А чё так можно, что ле?». Теперь наши косплеят мирового жандарма. Африка, Сирия... Мутные союзы, хитрые «многоходовочки». Хотя, почему косплеят? Не так уж и давно Российская Империя вполне себе благополучно поглотила и переплавила массу народов и территорий. А Аляска? А Калифорния? А претензии на те же Босфор и Дарданеллы? Геополитические интересы существуют при любых политических режимах. И всегда велась подрывная деятельность. Майданить у нас начали, пожалуй, еще в 1905-м… А если глубже? Разделы Польши и волнения, декабристы разбудили Герцена, народовольцы, прочие-разные группы и кружки… Маладэц — отомстил за брата Сашку... Эх! С другой стороны, жили б хорошо, не взлетела бы кастрюля...

Иногда думаешь, а ведь наверняка есть те, кто здесь, внутри, специально делает так, чтобы стало хуже. Маскируя благими намерениями. Как в лично наблюдаемые мною восьмидесятые. А теперь вот, тут у нас под боком, вырастили поколение, не знающее правды и способное воевать. Загадили мозг веселым, но заполошным, хохлам. У них теперь своя история. Своя страна. Своя правда. Гражданская война – лучший способ утилизации населения. Проверенный поджигателями в массе мест. Распри между родственниками – самые жестокие и бессмысленные. И долгие. Плавали, знаем.

В бусике до Николаева познакомился с какой-то мелкой тощей брюнеткой лет сорока в черных обтягивающих джинсиках. Стандартный для тех мест вызывающий макияж, нарощенные ресницы, волосы и ногти, аромат дорогих духов в розлив… Видавшие виды фирменные кроссовки. Усталые глаза.

Ехали долго. Выпили совместно две полторашки пива и мою коньячную фляжку, курили на остановках, постоянно опаздывая и раздражая водителя. К концу поездки мы уже договорились до того, что перед обратной дорогой я захвачу от нее доверенность на симферопольскую квартиру для сестры, да и жить в Николаеве за недорого (дорого, тогдашние цены я знал) могу в её «гостинке».

Все наверняка думали, что мы пара, едем вместе. Я дотащил ее сумки до маршрутки, взял номер телефона и адрес, сошел раньше. Сказал только: скорее всего, приду, но не обещаю. А вот завтра однозначно готовься.

Это было удобно: по возможности я не ходил по назначенным дорожкам с выданными документами. Так безопаснее в наше время, как выяснилось однажды, когда судьба профессора Плейшнера миновала меня только по причине самонадеянности. Надеянности на себя. Меня ждали, а я не экономил, используя какие-то нищебродские предоплаченные хостелы, а куролесил в самой дорогой гостинице города. За свои деньги. Не жалея их. Потому что уже давно понял, что вкладываться нужно не только в материальные активы. Как там, у китайцев: никто не отнимет у меня только то, что я съел и то, что я видел?

Насчет второго я бы сейчас так однозначно не утверждал: память местами стирается настолько, что становится страшно. Впечатления, ощущения, эмоции размываются вполне себе благополучно… Один и тот же текст в журнале уже через неделю можешь читать без всякого дежавю.

Более того, эти последствия нарушения мозгового кровообращения могут оказаться опасными не только в медицинском смысле.

 

ГЛАВА 13. «ЭТИ».

Лето 2024 г.

Когда пошёл дождь, мы уже сидели в ресторанчике. Столик, покрытый длинной алой скатертью с кистями, стоял у огромного окна-витрины с широким, заставленным колоритным хламом, подоконником. Прозрачная трамвайная остановка напротив мгновенно набилась людьми. Под маркизы окрестных заведений хлынули пешеходы. По тротуарам потекли реки. Со стороны Святой Софии послышался звук сирен. Принесли сырную тарелку и вино в широких бокалах.

— Я ж тут за год действительно почитал про тебя всякого, посмотрел.

— Не верь! — отмахнулась Ева, поморщившись. — Половина высосана из пальца! Я веду достаточно закрытый образ жизни.

— А вторую половину, — заметил я, — судя по всему… приходится формировать своими силами? Для создания имиджа у поклонников и рекламодателей?

— А ты проницательный!

— Стараюсь. Не важно… То есть важно всё это, но речь не о том. Я не стал писать: думал, при встрече скажу. У тебя уникальная внешность в сочетании с фактически советским образованием. Видимо, именно это и дает глубину и многослойность.

— И? – прищурилась Ева.

— Сейчас, подведу, но не сразу. Знаешь, я озвучу, возможно, небанальную для сегодняшнего времени вещь, но я не хочу видеть в кино некрасивых женщин и безвольных мужчин. Даже отрицательных персонажей. Не хочу! Это ж фабрика грёз! Музыку можно слушать (а может и нужно?), не разглядывая исполнителей, а в кино визуальная составляющая – это архиважно!

— Боюсь, что многие с тобой не согласятся. И скажут, что женщинам приятнее видеть на экране таких же как они, чем что-то недостижимое.