В гостях у графа

В августе 1895 года Чехов приезжал к Толстому в Ясную Поляну. 
«Я прожил у него 1,5 суток. Впечатление чудесное. Я чувствовал себя легко, как дома, и разговоры наши со Львом Николаевичем были легки». 
(из письма А. Суворину, 21 октября 1895 г. Мелихово)

***

Лев Николаевич встретил Чехова на въезде в усадьбу. Сам открыл створы тяжёлых кованых ворот и, несказанно смутив Антона Павловича, подал руку, помогая покинуть бричку. Молча обнял, хлопая по спине, точно старого приятеля. 
— Навещал вчера, — внезапно, вместо приветствия заговорил Толстой, — умирающего старика из Деменки...
Граф на мгновение задумался.
— О чём он? Из какой ещё Деменки? — пронеслось в голове Антона Павловича.
— Тот прожил жизнь холостяком, не имея жены и не заведя детей. А знаете, чем гордился на пороге смерти? Тем, сколько работал. «Редко кому удается столько поработать» молвил. До прошлого года один убирал два надела. Что скажете?
— Что он хочет услышать? — растерялся Чехов. — Хорошо это и плохо? То, что мужик жил без семьи, должно быть, неправильно. Правда, потрудился в своё удовольствие. Хотя, какое там, к чёрту, удовольствие! Или это обо мне? Я тоже одинок.
Толстой молчал, ожидая ответа.
— Порой кажется, — осторожно произнёс Антон Павлович, — у нас даже в человеческом счастье есть что-то грустное.
— Ах, как верно замечено, дорогой мой! — вновь раскрыл объятия Лев Николаевич.
Затем, приняв Чехова под локоть, повёл к дому, расспрашивая, легко ли тот добрался, не устал, не голоден ли?
Дойдя заросшего кувшинками пруда, Толстой замедлил шаг и лукаво взглянул на Антона Павловича.
— Гостил у меня как-то Ваня Тургенев, с которым, сознаюсь, имел привычку нет-нет, да и разругаться. Но в тот раз наши беседы протекали на удивление славно. Провели полдня в разговорах и решили искупаться. Забрался я в воду и думаю, подшучу-ка над Ваней. Забил руками, захрипел и давай делать вид будто тону. «Помогите!» надсаживаюсь. «Спасите!»
Лев Николаевич затрясся от смеха.
— И что, думаете, полез спасать? Как бы не так. Закричал «Караул!» и побежал на помощь звать.
— При чрезмерном волнении, — деликатно заметил Чехов, — люди зачастую теряются.
— А уж разобиделся потом, — фыркнул Толстой. — Руки, сказал, больше не подаст.
— Всё же помирились?
— Соня помирила. Мне дипломатия не свойственна. Как родился бунтарём, так и остаюсь. Слышали, поди, что книгу «Царство Божие» власти публиковать запретили? Пришлось за границей печатать и тайком ввозить. Так полиция теперь за одно хранение арестовывает! Говорят, мол, устои Империи подрываю.
Чехов понимающе вздохнул.
— Я же, им в пику, сейчас новый трактат пишу, — подбоченился Толстой. — Об отказе от воинской повинности. Вот отдохнёте с дороги и ознакомитесь и непременно добавите что-нибудь от себя. С присущей только вам остротой и пронзительностью. А затем подпишем вместе! «Л. Толстой и А. Чехов». 
Антон Павлович вздрогнул.
— Долг российского литератора защищать свой народ в тяжёлую годину. Не прятаться, не кричать «Караул!», а бороться, засучив рукава. Воевать, если угодно.
Хотя оба были одного роста, Чехову показалось, что Толстой нависает над ним. У Антона Павловича перехватило дыхание, стало тяжело дышать.
— Поверьте словам умудрённого жизнью старика, — продолжал граф. — Лет через десять-двадцать наши романы и повести покажутся читателям скучны и неинтересны. А вот имена запомнятся исключительно подобными поступками. Да и чего бояться?! Мои года на исходе, а вы, знаю, нездоровы. К тому же, на открытый конфликт государь пойти не решится, хотя последствия, разумеется, не заставят себя ждать.
Антон Павлович подумал, что хорошо бы броситься бежать. Бежать со всех ног. Во все лопатки! Добраться до железнодорожной станции, сесть на поезд и ехать. В Мелихово, в Ялту, за границу, на край света, к чёрту на рога!
Чехов, достав платок, откашлялся. Беспомощно улыбнулся.
— С восторгом принимаю предложение.