Чистые земли (ч.3)

Пётр понял, что идет к дому Лизы. Он увидел ее, когда она шла в коровник с ведром, и она попросила подождать во дворе. Пётр сел на завалинке и решил пока просмотреть свои записи. Достал планшет, на последнем листе нашел свои записи химическим карандашом: «17 мая 1920 года. Изъято зерна — 14 пудов, льна небеленого — 20 аршин, сукна шерстяного — 50 аршин». Взглянул на новые наслоения смыслов – книжный текст «Любовь не мыслит зла» и чужая запись чернилами: «Капитан В. Лихачёв. 12.08.1919. Конфисковано у казахов: 3 лошади». «Эх, капитан», — подумал Пётр, — «одна у нас с тобой работа». От работы было тошно. Хотя он из малодушия и не работал непосредственно с населением, он слышал, как воют бабы, когда от них вывозили небогатое их добро. Ничего. Потом они поймут.

Лиза подошла неслышно и смотрела через плечо в его записи. Он почувствовал ее дыхание и обернулся. Она смутилась и отступила.

— Вы не видели Яшу? Я его весь день ищу.

— Вы не так уж хорошо присматриваете за братом.

Пётр подумал, что несет чушь. Он устал и мысли путались. Ему просто хотелось отдохнуть рядом с этой девушкой, слушать ее голос.

Лиза нахмурилась:

— Братом?

И сразу спохватилась.

— Ну да. Брат он мне только названый. Я нашла его на сожженном хуторе, там погибла вся его семья. Он ел лебеду и был таким худым, как рыбий скелет, только глаза горели. Он уже тогда был таким как сейчас, не говорил. Я позвала, и он сразу пошел за мной. Даже имя ему я сама придумала. Мне показалось, что, если будут знать, что у него есть кто-то, хотя бы сестра, его не обидят.

— Откуда вы, Лиза, шли?

— Тех мест уж нет, пепел да смерть, нечего и вспоминать.

Девушка говорила твердо, не рисуясь. Тут ничего не добьешься.

Откуда-то появился Яша, он подошел, не глядя ни на кого, нарисовал палкой на земле круг, и уткнулся в плечо Лизы. Она посмотрела на круг и спросила:

— А вы что же, товарищ Лавров, нашли кто стрелял в Антона?

Пётр покачал головой.

— Кстати, вы были знакомы с ним?

— Была, даже довольно давно. Его по всей губернии знали, он помогал во время эпидемии тифа, бывал и в нашем селе. Можно сказать, не видели ничего кроме добра от него. Потом уже встретила его с красными, он изменился.

— А как изменился?

— Не знаю, — Лиза теребила концы косынки и смотрела куда-то над плечом Петра, — будто теперь люди для него поделились на правильных и неправильных. Впрочем, не мне судить.

Пётр посмотрел на окна избы и представил, как сидит там в полумраке старая калмычка и ненавидит весь свет за то, что отняли у нее семью.

— Про какие Чистые земли она говорила?

— Это что-то вроде рая, в который ее народ верит. Там очень красиво, дворцы, цветущие деревья. Туда может попасть только тот, кто не делал зла другим людям и следует вере.

Из избы, тяжело ступая, вышла Гиляна. Худая, темноглазая, в темном платье, с черными тощими косами, она казалась совсем постаревшей. Она обвела взглядом двор, улицу, скользнула по замершим Лизе с Петром, и прикрыла глаза, словно прислушиваясь. Потом уставилась на Петра:

— Ты видел их, умертвий? Какие они?

— Ну… двое в красноармейской форме. И один как будто в белоказачьей черкеске. Похож на калмыка, а глаза синие.

Знахарка спросила тихо:

— Что он говорил? Тот, что с синими глазами?

— «Мама» твердил, ничего больше.

Она заплакала и качнулась, словно земля больше не держала ее. Лиза подбежала к ней, усадила на лавку, стала утешать:

— Ну что такое, почему вы плачете, тетенька?

— Сын мой, Николенька… Он это. Они ведь повторяют то, что слышали перед смертью. Знаю, что он говорит то, что слышал от другого, а все равно…

Гиляна все плакала, но не так, как плачут обычно женщины — исказивши все лицо, нет. Лицо ее было почти спокойно, только из черных, распахнутых глаз лились слезы как дождь. Лиза обнимала ее. Пётр решился спросить:

— Гиляна, скажи, зачем они?

— Никто не знает. Но ходят только убитые. Походят и уйдут.

— А по кругу почему ходят?

— Они не для живых кружат, не наше это дело.

 

В сельсовет Пётр возвращался уже по темноте, только луна светила. Он понял, что вспотел, хотя ночная прохлада потихоньку забиралась под одежду, и сердце билось скорее, чем обычно. Даже стрекотня сверчков казалась какой-то тревожной. Везде мерещились темные фигуры, слышались шаги. Он почувствовал себя маленьким мальчиком, которому чудится всякое в каждом темном углу после сказок, что рассказывала няня. Пётр пообещал себе, что после захода солнца носа за дверь не высунет.

— Василий, хватит Ленина цитировать. Лучше скажи, сколько крестьян в ликбез записалось, — Гриценко стоял, прислонившись к печи и скрестив на груди руки.

Усы агитатора Василия Петровича грустно обвисли:

— С этим пока не густо. До осени все руки нужны в полях и огородах, разве что ребятню можно организовать. Учительницу вот нашел, грамотная, разумная девушка. Лиза, беженка, которая у Гиляны-знахарки живет.

Увидев Петра, Василий Петрович засобирался и откланялся. Пришла Марья, молчаливая женщина что жила в избе по соседству, принесла ужин — зеленые щи. Сели есть. Пётр посмотрел на гамак и спросил:

—  На каком судне ты служил?

— Крейсер «Кагул», — сразу ответил комиссар.

— Когда он был белый или красный? — пошутил Пётр, но комиссар вскинул голову.

— Я свою преданность Советам доказал!

Пётр опешил, застыв с ложкой в руке. Случайно попал в точку. Сложно представить, что можно было сделать, чтобы несколько лет сражаться в армии белых, а потом перейти к красным так, чтобы тебе доверяли. Гриценко продолжал горячо защищаться:

— Я, вообще-то, своих товарищей расстрелял, чтобы очистить себя от белой заразы. Сам Краснов назначил меня комиссаром под свою личную ответственность.

Пётр положил ложку:

— Я не знал. Я ничего против тебя не имею, говорю от чистого сердца.

Комиссар отвернулся, злой как черт. На то, что проговорился. На то, что оправдывался.

 

Сон не шел. Пётр зажег лампу и достал планшет. Листы из церковных книг шептали о прошлом, белогвардейские чернила напоминали о том, как изменчива власть. Печатные буквы, чернила, химический карандаш. Сложение времен, повторение судеб, история человечества на клочке бумаги.

«Милая Оля. Знаю, что ты мне не ответишь, а все же привык писать тебе каждый день, вроде как дневник веду. Уж так привык говорить с тобой вечерами, что иначе и не умею. Вспоминаю наши прогулки под липами, когда мы только поженились и строили планы, и казалось нам, что все бури нас минуют, а мы с тобой выйдем из всего чистыми, честными людьми и будем трудиться для нашего будущего».

 

Утром Пётр нарочно дождался, когда Гриценко пойдет на склад и пошел с ним, под каким-то предлогом уговорив его пройти мимо заброшенного дома с двумя красноармейцами-умертвиями. Гриценко толковал о том, что через три дня приедет обоз за провиантом, и с ним нужно отправить отчет начальству, подумай, что ты напишешь. Пётр усмехнулся:

— Меня прислали отыскивать контрреволюционные элементы, но я вижу только голодных замученных людей. И еще кое-что.

Они как раз шли мимо заброшенного дома, мимо солдат. Комиссар скользнул по ним взглядом, никак не показав, что видит их. Гриценко их все-таки не видит? Пётр остановился и указал на красноармейцев.

— Ты их видишь?

Гриценко даже не повернулся, он закричал страшно, с ненавистью:

 — Ничего я не вижу!

И ушел, широко шагая. Пётр не стал его догонять и в раздумьях пошел по тропе в другую сторону, вдоль изгороди.

 

Он обогнул чью-то баню и вышел к цветущей тюльпанами степи. Траву здесь никто не косил, и трава в цветных пятнах тюльпанов вольно шевелилась от ветра. Вдали виднелись холмики курганов. Ветер сегодня был необычно силен — похоже, намечалась буря, но пока ветер был лишь приятен своей прохладой. Среди тюльпанов, скрытая в них по колено, стояла Лиза. Пётр подошел и кашлянул, чтобы не напугать. Напрасно — когда она обернулась, в ее глазах был испуг.

— Доброе утро.

— Доброе, — она настороженно смотрела на него. — Вы меня искали, товарищ следователь?

— Да нет же, я просто решил прогуляться, а тут вы — приятный сюрприз.

Лиза улыбнулась и села в траву, Пётр сел подле. Девушка задумчиво уставилась в даль.

— Похоже, ветер поднимается. Я и забыл, как тут бывает красиво весной.

— Это правда. А знаете… — она помедлила. — Мой покойный отец рассказывал мне одну историю. Вокруг одного городка в Англии было много диких лошадей, но никто не мог приручить их. Лошадей становилось больше, и в конце концов, они окружили город. Никто не мог из него не выйти, ни войти. Иногда я думаю о том, что это похоже на нашу жизнь — из нее не выбраться. Нет никакой дороги отсюда, некуда идти. И еще мне грустно от того, что я не могу вспомнить лицо отца.

Пётр ответил:

— Может, это нормально? Моя жена умерла почти два года назад, и я тоже не могу вспомнить ее лицо. Так, что-то смутное.

Лиза повернулась к Петру и так внимательно посмотрела, будто что-то искала в его лице.

— Вы долго были женаты?

— Меньше года.

Они помолчали.

— Прогуляемся немного? — поднялся Пётр и протянул Лизе руку.

Она оперлась на его руку, встала и отряхнула юбку. Какое-то время они шли рядом по тропке. Его рука еще помнила тепло ее ладони после мгновения, что они соприкасались. Пётр остановился и сказал, показывая на холм вдали:

— Вот там я нашел Антона. Подождите, кажется, там кто-то есть.

Лиза взглянула, побелела.

— Я никого не вижу.

И, не прощаясь, быстро пошла в сторону села.

— Куда вы, Лиза? — крикнул Пётр, но она не обернулась.

 

Пётр в недоумении смотрел ей вслед, а потом зашагал к холму. Когда он подошел ближе, он понял, что та фигура, которую он видел издалека, была Антоном, который ходил по кругу и что-то бормотал. Пётр схватился за голову. Он побежал к нему и принялся тормошить, а тот толкнул его в траву с этой их немыслимой силищей, и снова пошел по своей невидимой орбите как заводной, никогда не устающий механизм. Пётр говорил с ним, окликал, читал ему стихи и вспоминал как они шутили, вспоминал гимназию и их товарищей, их планы и мечты, рассказывал ему что произошло за те пять лет, что они не виделись. Голос его дрожал. Нужно было уйти, но так хотелось смотреть на живого Антона. Живого… Ни жив ни мертв.

Пётр шел по сухой пашне. Под ногами что-то хрустело, то ли земля, то ли соль. Он думал о том, что война не закончилась и не закончится никогда. Ветер уже уносит память, их лица и имена, и приходит безумие.

 

Тучи набухли как одеяло, которое опустили в чан с машинным маслом, где-то вдалеке уже погромыхивал гром. Дневная жара перешла в предгрозовую духоту. Пахло озоном, влажной землей, остро — сиренью, ветер до скрипа раскачивал деревья. Темнело. Ноги сами свернули к дому Лизы. Она поспешно снимала белье, развешанное во дворе на веревках.

— Помочь?

Она кивнула.

Льняные простыни бились на ветру, приходилось их укрощать, хватать, стаскивать и заталкивать в корзину. Стемнело уже так, что во тьме Пётр видел только белое пятно Лизиного лица и эти проклятые жесткие простыни, от которых уставали руки. В темноте они хватали то простыни, то друг друга и смеялись. Ливень хлынул сразу, всей мощью, и они едва успели затащить корзину в сарай — он был ближе, чем дом.

Они стояли в дверях сарая, пытаясь отдышаться, совершенно измотанные, и смотрели как молнии прошивают небо электричеством. Лиза вдруг сказала:

— Похоже на трещины в небе. Будто небо сейчас расколется и рассыпется на осколки прямо на нас.

Пётр взял Лизу за руку и повлек внутрь, захлопнув дверь. Они упали в душистое сено и долго молча путались в темноте в юбках, ремнях и пуговицах, пока на них не осталось совершенно ничего, и только тогда стали говорить друг другу все, что до этого мерцало и дрожало невысказанным, будто только одежда им мешала раньше, а теперь все стало так, как должно было быть, они были любовниками из старых преданий, всеми сразу, и как всегда было, она открывалась ему, а он принимал все, что она ему отдавала, с криком восторга, который заглушал гром.

Потом он говорил ей, что увезет ее с собой, а она отвечала, что ехать им некуда, отсюда нет пути, а он — что они обязательно уедут отсюда, из этого странного места, даже если ему придется стать дорогой самому, куда-нибудь далеко, в Чистые земли. А Лиза отвечала, что Чистых земель достойны чистые люди, а не такие как они.

Потом Лиза заснула, и тогда Пётр стащил из корзины простыню и укрыл ее. Дождь закончился и звуки грома доносились уже откуда-то издалека. Сладко пахло сено, и где-то в дальнем конце сарая, в темноте, тихонько жевала траву корова. Лиза заговорила во сне, бормотала что-то неразборчиво, Пётр вслушивался, пока не понял, что говорит она по-немецки. В детстве у него была няня, немка Марта, и этот язык он когда-то знал хорошо, она любила рассказывать мрачные шварцвальдские сказки своей родины, а он любил слушать. Теперь он слушал бессвязное бормотание Лизы, пока не заснул сам.

 

Проснулся он один, уже рассвело. Пётр не спеша оделся и, когда застегивал ремень, заметил кусок ткани, торчащий из-под сена. Он потянул и вытащил платок, в который было завязано что-то тяжелое. Пётр развязал узел и из него, грохнув об дощатый пол, выпал наган и какая-то картонка. Наган казался здесь таким неуместным и чужим, что Пётр поначалу просто тупо смотрел на него. Потом он потянулся и подобрал картонку. Нагана касаться не хотелось, и он завернул его опять в платок и сунул в карман. Картонка оказалась метрикой на имя Луизы Рихтер из Мариенталя с приметами, указывающими на то, что Луиза Рихтер очень похожа на Лизу. Мариенталь была одной из немецких деревень на севере губернии.

Пётр вышел из сарая. У дверей в избу стояла Гиляна, обхватив себя руками, и смотрела в темнеющее небо. Ветер крепчал. Он нес пыль, сухие ветки и прочий сор — степные бури жестоки. Петру пришлось подойти близко, но даже тогда нужно было почти кричать:

— Ты видела умертвий?

Гиляна ответила тихо, но он почему-то услышал:

— Их видят только убийцы. На чьих руках кровь.

Ему нужны были ответы. Вчерашнего дождя как не было, как и вчерашней жары — холодный ветер поднимал пыль с дороги и бросал ее в лицо.

Антон бродил все на том же месте и по-прежнему что-то бормотал. Пётр шел с ним рядом и прислушивался, зная уже, что нужно разобрать не русскую речь, а немецкую. Антон твердил «Ду бист ферат» — «Ты предатель». Последнее, что он слышал перед тем, как в него выстрелили. Следователь Лавров нашел убийцу и орудие преступления, у него не было только мотива.

 

Улицы были пусты — все попрятались от бури. Пётр шел к сельсовету вдоль заборов, едва разбирая дорогу, видимость была почти никакая. Он вошел через калитку во двор и не успел подойти к крыльцу, как к нему кинулась Лиза. Луиза. Она была в каком-то другом, светлом платье, которое тормошил ветер, без косынки, русые косы уложены как у девочки, и лицо у нее тоже было светлое, радостное, ну просто луч света среди пыли и песка.

Она увидела его лицо и остановилась, улыбка погасла, и вообще весь ее свет потух. Ничего не говоря, Пётр достал из кармана наган, завернутый в платок, и бросил на землю между ними. Платок подхватил ветер, и кусок белой ткани мгновенно исчез. Лиза опустила глаза. Пётр крикнул:

— Почему?

Из избы вышел Гриценко и уставился на них поочередно, потом увидел наган на земле и схватился за кобуру. Пётр махнул ему рукой — «обожди». По лицу Лизы покатились слезы. Чтобы быть услышанной, ей пришлось кричать:

— Я в тот день опоздала на службу, потому что кому-то надо было присмотреть за рожавшей козой. Коза спасла меня от смерти, Петя! А вся деревня была в церкви! Службу проводил мой отец. На немецком. А на каком еще языке было ее проводить, если это наш родной язык? В деревню въехали вот эти — она ткнула пальцем в сторону Гриценко, и тот вздрогнул — и решили, что в кирхе проводится контрреволюционное собрание. Они заперли кирху и сожгли. Вместе с отцом, мамой и братьями, и вообще всеми! Я увидела, что с ними Антон, я умоляла его, я припомнила ему как его здесь любили, но он сделал вид, что не знает меня. Я искала его три месяца как пес, по запаху, и нашла.

Она разрыдалась. Гриценко закрыл руками лицо и сполз на ступеньку крыльца. Грохнула калитка и двор стали заполнять умертвия. Там был и Николенька, и Антон, и безымянные бойцы, чей дух так и не покинул эту землю. Они были похожи на людей, которые устало бредут после того, как целый день трудились в поле, туда, где наконец смогут отдохнуть. Они собирались вокруг крыльца.

Калитка грохнула опять и во двор вбежал Яша. Он тащил мешок, видно, что было это ему нелегко, хотя мешок и был небольшой. Лиза протянула к Яше руки, и он побежал к ней. Произошла пантомима — Яша то показывал на умертвий, то на мешок, то рисовал рукой на земле круг, то показывал на них с Лизой. Она закричала:

— Что? Что ты хочешь, я никак не пойму?

Мальчик торопливо развязал мешок — оказалось, что он полон соли — и стал высыпать его на землю, рисуя полукруг вокруг крыльца. Лиза стала ему помогать. Когда они закончили, оказалось, что ветер не тронул соли — она белой линией на утоптанной земле окружала крыльцо. Умертвия не смогли перейти эту черту, и теперь просто стояли и смотрели на них. Лиза оттащила Яшу к крыльцу, стала подле Петра и взглянула на него, зрачки ее были расширены от страха: «Теперь они нас не увидят!». Пётр подумал о том, что тайна иногда поглощает того, кто ее раскрыл. А сказал он другое. То, что твердил пока шел сюда:

— Луиза Рихтер, вы арестованы. — И добавил хрипло. — Я тоже. Мы все.

 

Буря превращалась в настоящий смерч. Он ломал ветви деревьев, валил забор, выкорчевывая его из земли, поднимал в воздух комья почвы, кости из курганов, а в центре этого смерча стояли они. Кто-то из умертвий наклонился и поднял наган, лежавший на земле.

Пётр закричал.