Чистые земли (ч.2)

Наутро хоронили Антона на кладбище за деревней. Солнце пекло спину, народу собралось неожиданно много, и сельчане и красноармейцы. Все молчали. Агитатор Василий Петрович, пожилой дядька с седыми усами, украдкой плакал. Могилу вырыли под цветущими деревцами бузины, они роняли лепестки на людей, на черную, черствую землю.

«Не по-христиански это», — слышал Пётр как шептали бабы по дороге на кладбище, но ждать три дня ни Гриценко, ни Пётр не видели смысла. Невыносима была мысль о том, что придется видеть Антона опухшим, в трупных пятнах — его-то, светловолосого, ясноглазого. Антон в наскоро сколоченном гробу смотрелся совершенно как живой. Ему почему-то не смогли закрыть глаза, и он так и лежал, глядя в небо, целехонек, будто смерть вошла через глаза, а маленькое спекшееся отверстие на груди было сейчас невидимой, несуществующей деталью, порождающей только гнев и вопросы, вопросы.

 

После, как комиссар сказал свое слово, а Пётр воткнул крест в свежий холмик, деревенские и красноармейцы стали расходиться по домам. Девушка в косынке медлила, и Пётр подошел к ней. Она протянула руку и коснулась его ладони своими холодными пальцами:

— Лиза.

— Пётр, — сказал Пётр.

Они помолчали.

— Можно с вами поговорить? Не здесь.

Она кивнула:

— Пойдемте к нам. Я у Гиляны живу.

Входить в избу Пётр не стал. Они уселись на завалинке — месте для стариков. Рядом околачивался тот кудрявый молчаливый мальчишка, который привел Петра к холму. Мальчик старательно рисовал что-то в пыли.

— Лиза, кто этот мальчик?

— Мой брат Яша, ему… — она задумалась, — восемь лет. Мы беженцы, деревню нашу сожгли, ничего не осталось, мы и ушли. Шли, шли, и решили остаться здесь. У Гиляны есть место и есть корова, которую нужно доить, а сама она сами видели какая. Яшу контузило, поэтому он теперь не говорит. Совсем. Даже со мной.

Она мельком глянула на повязку «ВЧК» на левом рукаве Петровой гимнастерки. А Пётр посмотрел на светловолосую Лизу с узким лицом, потом на круглое смуглое личико Яши, но ничего не сказал.

— Он привел меня к Антону. Это было за околицей, у холма. Хотелось бы понять, как он узнал, что Антон там.

Лиза вздрогнула и посмотрела на брата. Пётр позвал мальчика:

— Яша, ты видел, кто стрелял в Антона Яблокова? В человека, к которому ты меня привел вчера?

Яша спрятался за ее спиной. Лиза заговорила:

— Не скажет, даже если и знает. Он довольно сообразительный и все время пропадает бог знает где, может, случайно нашел его. Когда мы шли сюда, в Степное, Яша не раз нас спасал. Предупреждал, что бандиты впереди, знал, где можно еду найти. Трудность в том, чтобы понять его. Яша странный мальчик… как видите.

— Вижу. А вы, вы ведь девушка образованная, так?

Щеки ее порозовели.

— Я ходила в нашу сельскую школу, если вы об этом. У нас была очень хорошая школа. Я из простых.

Петр подумал, что она точно не из простых, слишком правильно говорит. Но мало что из нее вытянуть можно.

 

Пошли в избу. Петр говорил с Гиляной с полчаса, не больше. То есть, говорил больше он, она отвечала когда хотела и все невпопад.

— Я и по запаху знаю где у меня крушина, где зверобой, а где солодка с валерьяной, — говорила она, переставляя склянки на столе.

— Муж-то у меня был русский, привез меня в Степное, когда я молодая была и красивая как вот Лизонька, с косами до земли. Горя я с ним не знала, очень мы любили друг друга. Хоть мама и говорила мне, когда я соглашалась — натерпишься ты с ним, язык свой потеряешь, чужая будешь среди русских. Как знала. На войне в четырнадцатом году его не стало. И деток… Детки у меня золотые, Ванечка и Николенька… Убили их.

Она говорила словно сама с собой. Лиза тихо сказала:

— Тетенька, но вы ведь верно не знаете про Николая, ведь не было вестей.

— Да уж я знаю, — сказала она твердо, — мать всегда знает когда ее дитя уже нет на свете.

Пётр помолчал:

— Сегодня схоронили Антона, фельдшера, которого я вчера принес. А все-таки, можно было бы его вылечить?

Гиляна улыбнулась, но от той улыбки повеяло погребом:

— Может, и можно было.

Сердце упало.

— Так что ж ты …

— А то, что и мужа, и сыновей моих вы убили. Не будет вам от меня помощи. А мне уже на этом свете ничего не нужно.

— Кто убил твоих сыновей? Я? Антон? — крикнул Пётр.

— Все равно, — упрямо вздернула подбородок, — Никто из вас не попадет в Чистые земли, никто.

Пётр сдержался, вышел из избы, нужно было остыть. Не Гиляна же в него стреляла.

 

Весь остаток дня Пётр провел на складе, подсчитывая реквизированные припасы. Потом расспрашивал красноармейцев, ничего не узнал. Антон ни с кем не был в ссоре, а нужным человеком в селе — был.

Пётр шел по улице, не куда-то, а так, проветрить голову. У брошенной, пустой, с разинутыми воротами, конюшни ошивался паренек в казачьей черкеске без погон, по виду не русский. Пётр остановился.

— Эй, парень!

Тот продолжал ходить по кругу и что-то бормотал. Пётр прислушался. «Мама, мама, мама …», и так без конца. Плохо ему что ли? Подошел, тронул за плечо. Тот словно и не заметил, кружил по двору дальше. Может, дурачок сельский? Пётр дождался пока парень пройдет мимо и схватил за плечи, встряхнул, заглянул в лицо. Странными казались на смуглом калмыцком лице синие, как цветы льна, глаза, они смотрели в пустоту, губы шевелились: «мама», а в дыхании Петр услышал какой-то сладкий, удушливый запах. Парень продолжал «идти», и его сапоги мерно, вхолостую скребли траву. Он шевельнул плечами и руки Петра разжались, будто слабые детские ручонки. Ходок легко отодвинул Петра с дороги, и Пётр упал. Его замутило. Он увидел, как парень вернулся к прежнему занятию и услышал снова его «мама, мама». Под руку ему больше попадать не хотелось.

Со двора дома на другой стороне улицы доносились голоса, и Пётр пошел туда. Муж с женой работали на огороде, негромко добродушно переругиваясь. У мужа была только одна рука, потому он носил ведра, а жена поливала. Пётр облокотился о забор и откашлялся:

— Граждане!

Они оглянулись.

— Мы все сдали, товарищ Лавров! — торопливо сказал мужик, увидев кто пришел, а жена юркнула в дом.

— Погоди. Что за малахольный там кругами бродит у конюшни?

Мужик повернул голову в сторону конюшни и перекрестился. Потом подошел ближе и сказал:

— Так это ж умертвие. Умертвий не видали, товарищ следователь?

— Какие еще умертвия?

— Обыкновенные. Походят, походят, да и сгинут.

Мужик оглянулся в сторону конюшни и перекрестился снова.

Пётр разозлился:

— По-вашему, это смешно?

Мужик как будто смутился и прижал руку к груди в подтверждение своей честности.

— Никак нет, товарищ Лавров. Сие есть явление природы, которое ниспослано нам с неведомым умыслом, — мужик помялся, но все-таки добавил, — Только вы того… не распространяйте, что видите их. Плохая примета.

Видно было, что он действительно пытается объяснить, как может. Вон, вспотел даже. Пётр оглядел мужика:

— Где руки лишился?

— В боях под Оренбургом, против Колчака бились, товарищ следователь. Граната, — он выпрямился, зная, что уж ему-то стыдиться нечего.

 

Пётр направился к Гриценко. Тот, нахмурив брови, заполнял за столом бланки, которые привез Пётр, и тихо матерился. Пётр сел за стол.

— Я тут сейчас паренька встретил странного.

Гриценко поднял бровь, но продолжал писать.

— Он ходит по кругу и зовет маму, больше ничего не говорит. Кто это?

— Понятия не имею.

— Говорят, это умертвие. Что ты об этом знаешь?

Гриценко перестал писать и с подозрением уставился на Петра:

— Ты сюда работать приехал или собирать народный фольклор? Не пори чушь.

— Но…

— Давай лучше глянь эти списки. Посмотри какой нам план выдали «сообразно количеству населения», — последние слова он проговорил писклявым голосом, будто передразнивая того, кто их писал в распоряжении, привезенном Петром. — Похоже, план увеличили после немецких сел, я слышал, оттуда обозами вывозят.

 

Вечером Пётр снова писал письмо жене. Новый лист начинался рукописным списком крещеных в 1898 году — можно было разобрать только «крещен младенец Алексей», «крещена младенца Авдотья». Поверх него фигурировал написанный неизвестным белогвардейцем список из десятка незнакомых фамилий под заголовком: "Расстреляны за укрывательство дезертиров". Чернила были еще свежи. Ниже Пётр продолжил:

«Дорогая Оля! Странное сейчас время. Если бы ты могла читать эти письма, ты бы отчаянно зевала от скуки. Может, я пишу их сам себе. Вообрази, бумаги не хватает настолько, что я пишу это письмо поверх церковных и белогвардейских записей. Белые здесь на полгода захватывали власть, а думали, похоже, что навсегда. Это похоже на палимпсест — когда старинные рукописи из нужды использовали повторно. Как странно все повернулось. Когда ты ушла, я был зол. По большей части на себя, я не смог объяснить тебе, почему должен был арестовать Волковых. Ведь я поступил на службу в ЧК не из ослепления, а чтобы скорее навести порядок, закончить это смутное время. Так было нужно, поняла ли ты это? Доброй ночи тебе, где бы ты ни была.»

 

Утром Пётр пошел в поле, где сейчас была самая работа. Землю боронили деревянной бороной, причем вместо лошади впряглись двое — еще крепкий старик и мальчишка, так и тащили. Женщины споро резали картошку, посыпали золой, бросали ее в землю, другие — забрасывали землей. На краю поля лежало шестеро запеленатых младенцев, за ними присматривала та пугливая девочка с корзинкой, которую Пётр видел по приезде. Она увидела Петра и, побежав к матери, спряталась за ее юбку. Та посмотрела на Петра, приставив ладонь козырьком ко лбу, бросила картошку и подошла. За ней потянулись остальные. Среди них была и Лиза, она кивнула Петру.

— Чем помочь, товарищ следователь? — спросила мать девочки.

— Почему пашете сами, где ваши лошади?

Она усмехнулась:

— Мы бы тоже хотели узнать, где они. Ваши же и ре…, — она запнулась.

— Наталья хочет сказать, что их реквизировали, — подсказала Лиза.

— Вот-вот.

Пётр удивился:

— Не могли же забрать всех.

Женщины молчали.

Пётр, долго не раздумывая, предложил:

— Наталья, прошу вас пойти к комиссару Гриценко и передать ему, что я распорядился на время моего пребывания в Степном определить моего коня для сельскохозяйственных работ. Надеюсь, управитесь с ним, он смирный. Выполняйте.

Наталья шутливо «отдала честь» и ушла по направлению к сельсовету, за ней пошла и девочка. Остальные заулыбались.

— Спасибо, товарищ Лавров, — сказала Лиза, и тоже улыбнулась.

Один из младенцев, лежащих в траве, запищал, от группы отделилась молодая женщина и подошла к нему. «Как они понимают какой чей?» — подумал Пётр. Нисколько не смущаясь, мать достала грудь и принялась кормить ребенка. В замешательстве, Пётр попытался поддержать светскую беседу:

— Детишки как будто одного возраста у вас.

Кормившая ребенка женщина покивала:

— Так и есть. Родились чуть не в одну неделю все.

— Как это у вас так дружно получилось? — Пётр соображал, как вернуть разговор к посевам.

Послышались смешки, но кормившая ответила спокойно:

— Так белые пришли и сразу выбрали себе жен, только жениться позабыли. Меня вот даже овдовили ради такого дела. Потом уж вы их отсюда выбили.

Пётр поневоле посмотрел на Лизу, она тихо откликнулась:

— Меня здесь тогда еще не было.

Пётр почему-то почувствовал облегчение. Он обратился к самой пожилой из женщин:

— Расскажите, что вы здесь сажаете, бабушка.

Та охотно, с улыбкой, ответила:

— Рожь — для Советов, картошку — для детей, и лен — мне на саван.

 

Следовало осмотреть поля, но коня теперь у него не было, и он пошел пешком, о чем ничуть не пожалел. Ходьба, работа и чистый воздух, напоенный запахами полевых цветов, помогали позабыть о всем, что неотвязно мучило. Он измерял площадь засеянной ржи, картофеля, льна, записывал аккуратно.

Возвращаясь, он шел мимо заброшенной избы на окраине села. Забор разобрали на растопку, крыша обвалилась, а двор зарос бурьяном. У зарослей удивленно качающего головами борщевика бродили двое красноармейцев, они ходили кругами, как механические машины. Один — татарин, другой — русский по виду. Один повторял: «Не бросай меня, не бросай меня», второй: «Патронов нет, патронов нет». Пётр вздрогнул. Он вспомнил разговор мальчишек, которых встретил, когда въезжал в село. Постоял, наблюдая за ними. Ведь это все бойцы. На всякий случай, холодея сердцем, все-таки крикнул: «Эй, ружье! По какой причине бездельничаем?». Они никак не реагировали. Пахло здесь тем же сладким тошным запахом, и Пётр вдруг почувствовал огромную усталость, навалившуюся на него. Умертвия, значит. Так и напишу в отчете: «Умертвия в хорошем состоянии, 3 шт.». Пётр понял, что начинает привыкать к этой бесовщине, которая никого здесь, казалось, не беспокоила.