Чистые земли (ч.1)
В мае степь пленяет ярким разнотравьем, сухим, душистым воздухом с полынной горчинкой. Покой и воля. Солнце медленно катилось к далекому горизонту. Хотя Пётр и выехал с рассветом, ни он, ни конь его словно и не устали, так покоили душу простор и тишина после городского шума. Избы Степного уже виднелись за заброшенными пашнями.
Подъехав ближе, Пётр увидел зеленеющее поле ржи, от ветерка оно шевелилось как живое. Приметил другое, распаханное поле. Это хорошо, это важно.
Степное до войны, еще при царе, было зажиточным селом, со своей молотилкой и ткацкой фабричкой, с торговой площадью, с купеческими богатыми домами, с маленькой, нарядной церквушкой. Сейчас-то уже не так. Церковь стояла заколоченной, торговая площадь заросла бурьяном. Пётр не спеша ехал по пыльной улице и видел обычную картину — мужиков почти нет, женщины с любопытством глядят со дворов, ребятишки рубятся на палках в бурьяне на обочине.
До Петра донесся разговор мальчишек.
— А ты видал этих?
— Видал. Один все твердит: «Патронов нет», другой: «Где мой конь?».
— Что ты врешь, Саня. Это нам Игнат, плотник, рассказывал, ничего ты не видал.
Петр поравнялся с девчонкой с ободранными коленками, она тащила корзину тяжелее нее самой. Окликнул ее:
— Эй, малая, где у вас сельсовет? Мне нужен товарищ Гриценко.
Девчонка припустила по улице, не оглянувшись, волоча корзину. Дерущиеся мальчишки оставили свое занятие и глазели на Петра. Один из них, самый мелкий, крикнул, сморщив на солнце нос-пуговку:
— Дяденька, комиссар Гриценко во-о-он в том доме, рядом с почтой. Там еще забор белый, крашеный.
— Спасибо.
Пётр въехал во двор указанного дома, спешился и привязал коня к забору. На крыльцо вышел красноармеец в форменных штанах и неподпоясанной гимнастерке. Он смотрел на чужака, заложив большой палец за ремень кобуры. Из кобуры многозначительно выглядывала рукоятка маузера. Пётр подошел и протянул руку:
— Пётр Лавров, следователь. Прибыл с проверкой выполнения плана продразверстки. Вот мандат ЧК. А вы – товарищ Гриценко?
Тот принял бумагу, внимательно прочитал, изучил подпись, перевернул, поглядел на чистую оборотную сторону, потом только кивнул и пожал руку Петру:
— Рад. Гриценко. Прикажу Марье накормить вас, товарищ Лавров. А потом уж поговорим.
Пётр заулыбался:
— Я слышал, в Степном сейчас Антон Яблоков, фельдшер. Мы с ним вместе учились, так я бы сперва повидался с ним. Где его можно найти?
Гриценко махнул рукой с бумагой куда-то направо:
— Антон квартирует там, через улицу, в бывшем купеческом доме, местные покажут. Приходите вместе, поужинаем.
Пётр кивнул и направился туда, куда показал комиссар. У калитки стоял кудрявый мальчишка, от безделья он пинал забор и как будто никого не ждал. Но как только увидел идущего Петра, перестал валять дурака и поманил его за собой. Лицо его ничего не выражало, разве что нижняя губа вздрагивала. Пётр пошел за ним.
— Ты меня к Антону, к фельдшеру ведешь?
Мальчишка обернулся, кивнул и побежал по тропке меж домами в сторону околицы. Пётр широко зашагал за ним, чувствуя, как радостно гудят от движения его задеревеневшие ноги и поясница.
В степи, за холмом, Пётр нашел Антона — тот лежал в траве и, казалось, не дышал. Пётр позвал его по имени, потряс за плечи. Антон не открыл глаз, лицо было бледное и какое-то постаревшее, голова безвольно мотнулась. И тут Пётр увидел — на гимнастерке у сердца — маленькая, с медную монетку, дырочка. Убили! Послушал — Антон тихо-тихо, но дышал. Пётр оглянулся, но мальчишка уже исчез. Он поднял раненого, взвалил на плечо и побежал в село так быстро, как мог. Темнело.
Приблизившись к домам, он стал кричать: «Есть тут доктор? Эй!». Так ведь Антон и есть доктор, причем отличный хирург. Но кто прооперирует хирурга? Улица молчала. Пётр тяжело бежал, продолжая кричать: «Нужен доктор! Эй! Человека ранили!». Гнев накатывал волнами и отступал, давая дорогу рассудку. Ведь дышит. Донести к Гриценко, а там…
Из одной избы вышла девушка в голубой косынке и увидев их, застыла, прижав ладонь к губам. И тут же бросилась к ним, отворила калитку, махнула рукой — «сюда». Пётр потащил Антона в избу. От шока он совсем не замечал ни тяжести, не усталости, только пот заливал глаза. Девушка напряженно заговорила, показывая ему дорогу и отворяя дверь в избу:
— Здесь живет знахарка, Гиляна. Другого доктора-то у нас нет. Вот сюда, кладите на лавку.
Пётр крикнул: «Приведите товарища Гриценко сюда!», и девушка скрылась за дверью. Потом он положил Антона на широкую, вытертую лавку и увидел знахарку-калмычку. Она сидела у печи, укутавшись в стеганый халат, и отрешенно смотрела куда-то в пространство перед собой. Знахарка была еще не старой женщиной, но выглядела так, будто сидит на этой лавке не первый год. Пётр мысленно выругался. Блаженная, что ли?
— Тут человека ранили. Можешь помочь? Помоги, матушка…
Гнев как-то весь и сразу вытек из него, и он вдруг заплакал.
Гиляна вздрогнула, огляделась вокруг, и долгие мгновения соображала, чего от нее хотят. Она медленно подошла к раненому, расстегнула его гимнастерку, ощупала кожу вокруг пулевого отверстия, маленького, бескровного. Послушала дыхание. Поджала губы.
— Не жилец.
И уселась на прежнее место. Как ни умолял ее Пётр попробовать что-то сделать, она молчала и только то и дело нюхала что-то из крошечной жестяной коробочки, вероятно, табак.
Пётр прислонился к стене и в отупении думал, отчего ему так горько. Ему, потерявшему на войне столько товарищей. Но именно Антона, мальчика, с которым они вместе учились в гимназии, кажется, целых сто лет назад, хотя прошло всего-то семь лет с их выпуска, отчего именно его так невыносимо жаль? Может оттого, что Антон один остался из той, другой, счастливой жизни в Саратове, которой уже никогда не будет, ни для него, Петра, ни для кого из живых или мертвых.
В избу вошли Гриценко и девушка в косынке. Гриценко был так высок, что входил, согнувшись в три погибели. Пётр рассказал, что случилось, Гриценко потемнел лицом. Девушка посмотрела на лежавшего без движения Антона и сказала:
— Раз Гиляна не берется, то больше обратиться не к кому. Впрочем, рану продезинфицировать не помешает.
Она высыпала соли на ранку на Антоновой груди, от чего раненый открыл непонимающие глаза, Пётр сразу подался к нему: «Антон!», но тот не отвечал. Девушка влила в рот раненому какой-то отвар и уселась рядом, глядя на него строго и печально. Через полчаса он перестал дышать.
* * *
Изба была большая, светлая, за то ее и выбрали сельсоветом. Из мебели — большой, чисто выскобленный стол, лавки, пара сундуков, и, почему-то, гамак. Самодельный гамак из мешковины и рыбацкой сети был подвешен к потолочным балкам как в каком-нибудь аргентинском патио. Комиссар, видно, ночевал прямо тут — из гамака свисало одеяло. Прямо к стене у входа были приколочены списки мобилизованных, на дальнем конце стола стояла хорошая керосиновая лампа зеленого стекла, лежали газеты и книги, сверху — замусоленный «Манифест коммунистической партии» в упрощённом издании.
За столом сидели Пётр с комиссаром Гриценко и пили самогон. В чугунке еще исходила паром вареная картошка с луком, но есть им не хотелось, они и не ели. Пётр поднял глаза на комиссара:
— Кто мог это сделать?
Гриценко с силой потер ладонями лицо:
— Бес его знает. Сейчас тут тихо, но еще третьего дня в селе работали чоновцы, искали связи с бандой Паксюта среди сельчан. Банду накрыли, но вроде бы кто-то ушел. Больше некому. Завтра доложу о происшествии, пошлю в ревком, пусть ищут. Других контрреволюционных элементов в уезде не водится, в основном сейчас работаем с населением. В селе есть мои красноармейцы, помогают мне с делами управляться, но им зачем? Единственного доктора… И потом, я их всех с детства знаю, я же местный, степновец. Вернулся домой как комиссовали после ранения.
— Конечно, ты своих бойцов лучше знаешь. А все-таки расспроси их. Кстати, сколько их?
Гриценко принялся загибать пальцы:
— Четверо моих бойцов, я определил их в продотряд, они сейчас описывают запасы сельчан. Еще Василий Петрович, политработник, ведет разъяснительную работу. И вот Антон, фельдшер. Был.
Пётр достал планшет и записал.
— А я все-таки поищу стрелка в селе.
— Ищи, если душа просит, но в свободное время. Работа по продразверстке в первую голову, бандой Паксюта пусть чоновцы занимаются.
— Может, Антон в ссоре был с кем-то? Из-за бабы, или из-за коня? Было такое?
Гриценко подумал и покачал головой.
— Нет. Да ты и сам должен знать, если, как говоришь, с детства с ним знаком — не такой Антон человек был. Он бы уступил.
— А всё-таки, что ты о нем думаешь? Как вы с ним ладили?
Совсем стемнело, и Гриценко встал зажечь лампу. Он, не чокаясь, хватил еще самогона, зажмурился.
— Меня сюда Саратовский Ревком назначил, как и Антона, но будь моя воля, я бы другого фельдшера взял. Ты уж прости. Он же и белых, и красных лечил, знаешь? И зеленых, без разбору. Я все время думал, может, он шпион?
Пётр дернул ртом:
— Врач, он должен любого человека лечить.
— Как хочешь, а не было в нем идейности. Я спать буду, а ты тут, на печи ложись.
Он снял гимнастерку, под ней обнаружилась тельняшка. Поймав взгляд Петра, Гриценко усмехнулся:
— Черноморский флот. Без гамака заснуть не могу. Ночью на вахте — серебряные звёзды в небе. А сейчас вот – зерно считаю и отчеты сдаю.
— Кстати, об отчетах. Не найдется ли бумаги? У меня кончилась, а я бы еще поработал.
Гриценко буркнул:
— Бумаги нет и не будет. В углу вон лежат листы из церковных книг, мы пишем на них, на свободных местах. А что? Бумага там хорошая.
Он залез в гамак и сразу захрапел.
Пётр взял себе пачку листов, вложил в планшет и разгладил верхний лист. Сверху шел текст: «Не обманывайтесь: Бог поругаем не бывает», под ним располагалась полустертая иллюстрация, поверх нее вполне можно было писать. Да там уже и написал кто-то чернилами, убористо, экономно. Короткий список оружия, по всему видно, белогвардейского:
- Шашка — 14 шт.
- Радиостанция Маркони — 1 шт.
- Пулемет Льюис — 2 шт.
- Винтовка англичанка — 28 шт.
В конце пишущий заключил: «Пишу на листах из Библии — иного нет. Господи, прости». Полстраницы еще оставались чистыми, спать не хотелось и Пётр стал писать письмо жене.
«Милая Оля! Я теперь не в Саратове, послали меня в Степное с важным партийным заданием. В первый же день как я приехал, убили Антона Яблокова, ты должна его помнить. В Саратове мы учились вместе в гимназии, белобрысый такой, серьезный. Любил стихи, и читал хорошо, с душой. Он стал врачом и ездил по всей губернии — тиф, холера, испанка. Как настоящий врач он не боялся заразиться и выполнял свой долг. Застрелили его, а кто — не знаю. Но надеюсь узнать. Думаю о тебе каждый день».
Ночью ему снилось, что он долго идет по бескрайней степи и приходит к колодцу. Начинает крутить ворот, крутит долго, и, наконец, вытягивает ведро. Оно полно писем, и все — от Оли.