Морепродукты

18+

Из гардероба она не пошла сразу в зал ресторана, задержалась у огромного окна. Внизу двигались праздничные люди, в массе своей их головы напоминали чёрную икру, намазанную на пастельные фасады Невского, как на подсушенный хлеб. «Проголодалась», — подумала Инна и затосковала.

Она тосковала сколько себя помнила, невнятно и будто без причины. Связывала меланхолию то с жарой, то с сыростью, то с внешностью, — худая, сутулая, только ноги и удались, — то с нудной работой, теперь вот с одиночеством. День всех влюблённых кое-как пережила с сериалом, к Восьмому марта сдалась и познакомилась на сайте с первым же рыжим мужиком. После фильмов о Гарри Поттере Инна любила рыжих, от них веяло уютом.

В большом зале ресторана она сразу заметила его яркую голову. За длинную ножку он держал розу, сидел, готовый в любой момент вскочить со стула ей навстречу. Это мило. Инна улыбнулась, сделала шаг и застыла. Что-то не так с ним, с его ногами. Они не доставали до пола — вот что не так. Более того, они качались вперёд-назад, будто пара маятников отсчитывали секунды до её появления. Это неправильно, когда мужчина, при костюме и при галстуке, сидит на стуле, оторвав ноги от пола. Взрослый должен быть всегда заземлён, приземлён, а болтание ногами оставьте детям, так ведь?

Рыжий заметил её, спрыгнул со стула, посеменил, размахивая этой своей длинноногой, красной, контрастной розой, и все вокруг уставились на них, пряча улыбку.

Рыжий — карлик.

Вряд ли он указывал об этом в анкете сайта, такое Инна бы запомнила и не пришла. Но она здесь, и он подошёл, и все смотрят, и боже ж ты мой!

— С Восьмым марта! — произнёс рыжий неожиданно густым голосом и протянул цветок.

Она взяла. Со всех сторон раздались звуки умиления. Инна не знала, куда себя деть, вот бы прямо сейчас в гардероб, по лестнице, куртку на ходу, на Невский, нырнуть в гущу бегущих, затеряться и дома вспоминать это свидание с истерическими смешками. Но, во-первых, бежать было поздно, а во-вторых, оказавшись внутри абсурда, Инна забыла про хандру, почувствовала, что живёт.

Рыжий пальцами правой руки поймал пальцы её левой, отвёл за столик, пододвинул стул, уселся напротив. Болтал он под скатертью ножками или нет — не видно. Сидя, он стал похож на обычного мужика, немного только, как бы сказать, ужатого, заархивированного. Инна придумала «зазипованный» и улыбнулась.

— Я понимаю, вы смущены, — отреагировал рыжий на её улыбку.

— Могли бы предупредить...

— Понимаю, извините, но тогда вы не пришли бы.

— Да нет, что вы...

Он жестом прервал её, мол, не надо, понятно всё. Сам продолжил:

— Давайте поужинаем и сделаем вид, будто ничего странного во мне нет. Обычный мужчина. Чем-то ведь я вам понравился?

— Вы рыжий, — честно ответила Инна.

— А я запал на ваши ноги. Такие длинные. Очень красивые.

Ноги, вечно эти ноги, отрастила на свою голову.

Выпили шампанского. Инна заказала любимые морепродукты. Устрицы принесли сразу. Выпили под устриц. Потом выпили под кальмара, потом под креветки. Пока ждали форель, рассказывали о себе.

Его звали Джек, как соседскую собаку, но это ничего. Имя дал отец-иностранец. Джек родился и живёт в Петербурге. Про работу не стал говорить, отмахнулся — скучно.

Инна не скучала. Они приятно беседовали, рыжий шутил, часто над собой. Вкусно ели, часто пили.

— Можно я икры закажу, — осмелела Инна. — Просто вспоминала её сегодня...

Джек только рукой махнул — всё, что хотите. Похоже, при деньгах.

Она ела форель, закусывала икрой. «Рыбья сила, дай ума! Фосфор, ты просто делай что должен, расшевеливай мозги! Как быть-то? Соглашаться на продолжение? Продинамить? Икра — помогай рыбе!»

— Можно вашу ножку? — вдруг попросил Джек. Он придвинул стул поближе и уложил её лодыжку в высоком сапоге себе на колени.

— Зачем вы... Люди же...

— У вас молния разошлась, я сразу заметил. Сейчас.

Он медленно расстегнул сапог, при этом смотрел Инне в глаза. Она млела. После, сильными пальцами сжал собачку замка и застегнул обратно.

— Теперь порядок, — сказал довольно.

Инне этот жест очень понравился, поэтому, когда Джек предложил довезти её до дома на такси, она согласилась. Не была против, когда он предложил продолжить свидание у неё. В конце концов, мужик и мужик, рыжий. Пусть даже заархивированный.

Когда он вышел из душа, Инна уже ждала на кровати, в лучшем белье, в игривой позе, в обнимку с розой. Бросила взгляд, проверила — да, он настоящий рыжий, не крашеный, внизу волосы такого же цвета.

Джек розу отбросил и с каким-то звериным нетерпением принялся утюжить ладошкой её красивые ноги, она даже приревновала к ним всю остальную себя. Трогал, наглаживал, яростно шептал:

— Ног-ги, нож-ки, голые ног-ги, кха, белые, длинные, мои, мои, го-о-олые, кхе, кхух, белые и голые, кха, кхе, ногие гобелы, кха, кха, гебые гобы, хо, хы, гелые нолые боги, хух...

Он запыхтел, потянулся к коленке неожиданным языком. Сам такой маленький, а язык такой длинный. Инна передёрнулась:

— А давай весь свет выключим, да?

Джек отвлёкся, понимающе закивал и щёлкнул выключателем.

Стало темно совершенно. Какая-то нетерпеливая сила сорвала трусики.

Он вошел, медленно и глубоко. Замер. Она охнула. Он сказал:

— Раз.

Она сказала:

— Что?

После второго колебания, старательного и вдумчивого, он сказал:

— Два.

Она сказала:

— В смысле?

Свой третий заход он прокомментировал:

— Три.

Она не стала ничего говорить, привыкла.

«Какие-то ритуальные фрикции. Какой-то бухгалтерский подсчёт. Где страсть? Только ноги ему подавай».

— Четыре.

Её осенило: волнуется! Комплексы же. Надо подбодрить. Выдохнула ему в макушку:

— О, мой лев!

Из сериала «Игра престолов» она узнала, что маленьким мужчинам нравится такое, мой лев.

— П-пять.

Не помогло.

Досчитав ровно до тридцати трёх, Джек повалился на бок, отвернулся и уснул.

***

Через девять дней, в обычный вторник, обычного семнадцатого марта, Инна проснулась на рассвете, за час до будильника. Что-то с ней было не так. Сначала решила, что это тоскует снова ее сердце по хрен пойми чему. Прислушалась. «Не так» оказалось сильно ниже сердца, но чуть повыше лобка. Инна ворочалась, пыталась игнорировать «не так», прогнать мысли и доспать час. Не получилась, встала. Не можешь спать — не мучай спальню, да?

Звонок в домофон застал её врасплох:

— Кто?

— Я.

Удивлённо, сонно:

— Джек? Ты что-то забыл здесь?

Грубо получилось.

— В смысле... Это... Заходи!

Скоро он появился в коридоре. Всё тот же коротышка, что и девять дней назад, в том же костюме. Длинноногой розы не было, был маленький и пустой горшок. Джек виновато почесал затылок и вместо «Привет!» сказал:

— Ты только не волнуйся.

Инна заволновалась мгновенно. Потянуло внизу живота. Она вскрикнула, схватилась. Джек подбежал не разуваясь, увел в знакомую спальню, усадил на кровать.

— Ты только не волнуйся! — опять.

Будто это помогало. Нисколько не помогало!

Инна почувствовала внутри какие-то шевеления. Что это? Паразиты?! Джек вдруг стал стягивать с неё домашние штаны вместе с трусами. Она заупиралась:

— Сейчас не время, эй! Пусти ты... Да как... На работу же...

Заколотилась мысль — он здесь не случайно. Джек этот, он причастен, знает, что с ней происходит! Тогда позволила стянуть с себя трусы и уложить на спину. То, что шевелилось — задвигалось, пошло родовыми путями. Инна приподнялась на локтях, посмотреть. Джек отступил и выставил перед собой горшочек.

Из Инны выскочила золотисто-матовая монетка. Джек ловко поймал её в горшочек и сказал:

— Раз.

Инна сказала:

— Б**дь!

Выскочила вторая. Он поймал.

— Два.

Инна сказала:

— Б**дь! Опять!

Третья:

— Три.

— Боги-миноги! Да что это, в самом деле!

— Четыре.

Восьмое марта было абсурдом, семнадцатое марта превратилось в сюр...

— Десять.

Инна подуспокоилась. Заметила странное, хотя куда ещё-то, заметила, что монетки из неё выходят без боли, не настоящие, не золотые — мягкие и лёгкие. В чёртов горшок к проклятому карлу падают без яркого «дзынь», а с тусклым таким «пэх».

Припомнила некстати ретро-игру, советский Геймбой на минималках, там Волк ловил яйца в горшок...

— Двадцать.

Представила игральный автомат из сериального Лас-Вегаса, там герой сорвал джекпот и ему в стакан посыпались, посыпались, посыпались четвертаки. Джек. Пот. Сука! И она теперь этот автомат!

— Тридцать.

Зато на работу можно не идти. Нельзя идти, когда вот такое, да? Больничный лист надо, как-то...

— Тридцать три.

Всё вышло.

Инна ошалело уставилась на Джека. Потом на дверь ванной комнаты.

— Иди, — сказал он, — я никуда не денусь и всё объясню.

Как была, со спущенными штанами, она пошлёпала в душ.

Через двадцать минут пара уже завтракала на кухне. Инна жадно ела сайру прямо из банки, заедала стресс. Джек не притронулся, обнимал свой горшочек, будто ценнее ничего и нет.

Инна больше не удивлялась, устала. Даже не удивлялась, почему не удивлялась. Она решила, будь на её месте другая, какая-нибудь впечатлительная, тонкая, рефлексирующая натура, та уже валялась бы в обмороке или из окна сумасшедшего дома матом выкрикивала. Но Инна, простая, скромно образованная женщина, приняла эту новую реальность мгновенно. Только хмыкнула и открыла банку сайры.

— Лепрекон? — переспросила еще раз с набитым ртом.

Джек закивал.

— Исполнишь желание?

— Доведём дело до конца — исполню.

— А своих баб у вас нету?

— Не существует лепреконих. Только лепреконы.

Инна усмехнулась:

— Так вы, может, эти...

— Нет! Вот и приходится как-то выкручиваться. Научились использовать человеческих женщин. Для размножения. Мы закладываем в них свою икру...

— Закладчик, блин. У нас сажают за такое, хе-хе.

— ...имитируем половой акт. Женщина как-бы метафизически беременеет, вынашивает наши икринки. Девять месяцев не нужно, достаточно девять дней. После они, подросшие, естественным образом выходят. Мы собираем икринки в традиционный горшочек.

— А золото? Где другой горшок, с золотом?

— Откуда знаешь?

— Смешарики.

— Врут. Не было никогда золотого горшка, люди склонны принимать желаемое за действительное. Нашу икру за золото.

— Ладно, а дальше?

— Дальше надо икру оплодотворить.

— Так, а ты на что?

— Никак не могу. Икра оплодотворяется концом радуги.

— Кх-х-х, извини, обрызгала. Серьёзно?

— Семнадцатого марта надо положить горшочек в радугу, в этом ты мне и должна помочь. После — свободна. Я же буду ждать вылупления лепреконышей.

— Вы, радужные, выбрали не лучший город для размножения. В Питере солнце — редкость, радуг нет.

— Сегодня как раз солнечно. А радугу можно сделать искусственно.

— Искусственное оплодотворение получится, хех. Как-то это... Без души.

— У нас нет души.

— У рыжих?

— Ох...!

—У карликов?

— Да брось! У лепреконов же! Или ты мне не веришь?

— Да я прикалываюсь. Пойдём уже на улицу.

Сайра закончилась. Несмотря на это и на всё пережитое, настроение у Инны было отличное. На работу решила не ходить. Когда исполнится её желание, нудная работа будет не нужна. И никакой непонятной меланхолии не останется. Инна придумала очень простое, но объёмное желание. Решила пожелать себе счастья.

***

На своё счастье, Джек выбрал правильную длинноногую женщину для размножения. Когда Инна вышла во двор, она точно знала, как добыть для него эту радугу.

Прямо на набережной речки Пряжки, прямо на газоне, её сосед разбил клумбочку. Иногда он просил Инну поливать свои хилые цветочки. Коробка со шлангом пряталась в полуподвальной нише, вентиль от краника переждал зиму в щели между бордюрами. Инна и Джек быстренько подсоединили шланг к кранику в цоколе дома, накинули вентиль, повернули. Вода пробурчалась и пошла.

Инна по-всякому сжимала жёсткий шланг пальцами, струя меняла форму, но радуги пока не было. Дотянули шланг к оградке речки, там больше света. Направили воду на солнце. Никаких радуг. Поменялись. Инна взяла горшочек, Джек забрал шланг. То ли у него опыта в таких делах больше, то ли пальцы сильнее, а скорее и то и другое, только из его рук вода перестала литься, стала распыляться, и радуга, наконец, появилась. Пусть маленькая, хиленькая, но появилась!

Когда Инна взяла горшок, то впервые заглянула внутрь. Икринки по виду как крупная, толстенькая монета. Почти прозрачные, золотистого цвета, они напоминали рыбные капсулы с Омегой-три. От них шёл сладковатый аромат, как подкопчённый кальмар, но изящнее. Инна сглотнула.

— Подставляй! — скомандовал в это время довольный Джек.

Она отвернулась. Сутулясь над горшочком, как вор, поплелась к концу радуги.

«Как-то это... Нельзя же. Как-то это... Одну только, их вон сколько!»

Аккуратно выхватила «монетку» и кинула в рот.

Раскусила.

Икринка взорвалась на языке.

Боги-миноги! Ничего вкуснее она не ела!

Но вкус — это лишь первый слой. Следом раскрылось послевкусие. За послевкусием — осознание. За осознанием — понимание. За пониманием — такое счастье, от которого невозможно скрыться! Которое всё, что было важно секунду назад, всё, что составляло Инну, как личность, перемножило на ноль. Которое не сдержать заборами человеческой морали и сетью понятий о добре или зле. Которое заставило Инну горстями хватать нежные лепреконовые икринки и не таясь, с жадностью запихивать в рот.

Джек подбежал. Джек ударил. Вырвал горшочек, быстрым, дрожащим голосом пересчитал:

— Одна, две, три... Три! Три-и-и!

Он орал. Скакал. Пугал прохожих.

Инна, проглотив всё, тут же уселась, выпучив круглые, не моргающие глаза. Она попыталась, но не смогла встать, будто проглоченная икра тянула её вниз.

Измученный Джек плюхнулся рядом, теперь он рыдал:

— Зачем?! За что?!

Инне было всё равно, она стягивала с себя кроссовки и штаны. Тёплая вонь лежалой рыбы окутала их. Он схватил её за длинные голые ноги, его нолые боги, не белые уже, а зеленоватые, руки скатились по слизи вниз, по слипшимся лодыжкам к сросшимся ступням, и не ступням уже вовсе, а к большому плавнику. Были ноги — стал рыбий хвост. Джек подскочил от неожиданности.

Инна ссутулилась ещё сильнее, сзади, у основания шеи разошлась тонкая кофта, из дыры прорезался острый спинной плавник. Кофту она дорвала и сбросила, на руках доползла до оградки речки, подтянулась, перевалилась и в воду. Нырь! Только лифчик всплыл.

На своё несчастье, Джек выбрал совсем не ту женщину для размножения.

***

Мерроу-русалка ушла по Пряжке в Мойку, по Мойке в Неву, по Неве в залив, фарватером пошла на запад, домой, к скалам изумрудного острова.

Она не помнила, зачем когда-то обменяла морскую свободу на чужеродные ноги, нудную работу, сериалы и одиночество. Отрастила эти ноги на свою голову. Верно, ради какого-нибудь мужика, матросика, который увёз, поматросил и бросил.

Прежняя жизнь быстро забылась. Мерроу как-то попыталась вспомнить каково это — быть человеком, но в памяти встало только смутное ощущение постоянной тоски, от которого она отмахнулась, как от обрывка плохого сна.