Сердце

— …Тебе не хочется покоя, — на пластиночке попевает мёртвенький Леонид Утёсов.

Соседи Николаев и Прохоров убрали к чёртовой матери разделяющий их забор, попоставили себе музыкального фона и засели кругом столика. Скромная бутылочка наливочки — как песочные часы стоящая во главе поспешной сервировки, купаты, зелень, разговорчики.

— Отдать тебе машинёшку свою? — барски вопрошает Николаев.

— А ты тогда мою забирай! — машет рукой Прохоров.

— Я и поросят отдам запросто. Хули мне эти поросята? Свежатинки поесть под солёный помидорчик раз в год! Не угостишь что ли меня?

— А бурёнку мою? Забирай к едрене фене. Молочка разве не попросить у тебя?

— Вон мой дом, — широко указал Николаев. — Он твой. В любую секунду можешь прийти, молча на диван лечь, ящик врубить — ни слова не скажу.

— И мой! И ты!

Чокнулись. Наддали. Закусили.

Николаев вчера, возвращаясь от супруги Прохорова, застал его у своей. В самой аргументированной позиции, с самыми глубокими погружениями. Посидели на крыльце — оба бросили курить — поулыбались, то ли нервно, то ли облегчённо: всё открылось.

— У меня сердце, — показал на сердце Николаев.

— А у меня, думаешь, не сердце? — тоже постучал в грудину Прохоров. — И добивать его я не намерен, сосед.

— Давай тогда их беречь?

— Кого? Баб?

— Сердца, дурило!

Леонид, царство ему небесное, Утёсов покончил с песней. По посёлку ударило тишиной, с редкими вкраплениями постукиваний чем-то и подвываний шуруповёрта. Хозяйственный фон. Частников он не раздражает никак. 

* * *
Женька Нинку два раза лайкнул с соцсетях, и поехал на ней жениться. Без обоюдного согласия. «На шару». На попутках.

— Большое сэрдцэ у тэбя, брат, — выслушав его историю любви, покачал головой один из подвозивших.

А потом отпиздил, обобрал, и оставил в лесополоске без денег, документов, и возможности влупить Нинке лайк.

— На съедение волкам, сука… — шептал Женька, спотыкаясь в сторону трассы в одних трусишках. Но в чистых. На свадьбу же ехал. 

* * *
Анатолий Кузьмич ухмыльнулся, крякнул, немного размял пальцы.

— Ну, Надя… Раззудись!

И растянул меха гармошки, озорно разгоняя наигрыш частушек. Надежда Петровна сначала робко, а потом решительно закружилась в энергосберегающем танце пожилого человека. Анатолий Кузьмич кивнул головой, указывая на момент, когда можно вступать. Надежда Петровна зашла в куплет:

— Как у нас в родном колхозе
Зарезали мерина,
Всю неделю кишки ели,
Поминали Ленина!

Руки помнили, пальцы споро шли по кнопочкам. Анатолий Кузьмич Сильно жмурился и улыбался. На душе ему было молодо. На сердце так, что хотелось жить. Он справился с проигрышем и вступил уже сам, сипловатым, уставшим голосом:

— Разнесу всю избу хуем
До последнего венца!
Ты не пой военных песен,
Не расстраивай отца!

Пенсия им падала на карту в один день. 

* * *
— И-и-и… Ша-агания, шагания, шагания, шагания, шагания, шагания и в кочечку — шарах!
 
— Зачем ты пяткой лупишь в соседей?
 
— В соседей! — хохочет. — Это же просто-навсего в пол пяткой. В кочечку шарах тошто.
 
— В кочечку-то в кочечку, но и соседям в потолочек. Куда отправится кто-то сейчас?
 
— В углы что ли? — недоверчиво. — Хоо! Я там уже сегодня бывал. Это не приключение совсем.
 
— А в кочечку приключение?
 
— Конечно! Вот посмотри же! И-и-и. Ша-агания, шагания, шагания, шагания, шагания, шагания и в кочечку…
 
— Стой!

Хохот захлебнулся в ребячьих связках. Сила игрушечного удара застряла в пятке, не сумев угодить в очередную кочечку. Рука матери, отклеившись от подбочениваний и описав дугу, из «ой, люли-люли» обратилась в «какого черта?».
 
— Не шарах? — расстроено.
 
— Иди, обниматься будем, — подалась навстречу.

— Пресильно?
 
— Самое пресильное, какое только бывает.

Коридор чернел. Наливался сумерками. Сочился тоской. Поскрипывал, будто желая размять занемевшие ножки, комод. В его зеркале отражался затылок офицерской фуражки, оборотная сторона фоторамки на подставке и стакан с пшеном, на край которого облокотилась давно уже остывшая свеча.

— И-и-и. Ша-агания, шагания, шагания, шагания, шагания…

<2026>