К ПОСЛЕДНЕМУ МОРЮ. АСТРАХАНЬ

Мой егерь — Семеныч — угрюмый пожилой человек, до пенсии работал лесником в Астраханском заповеднике. Его суровое обветренное лицо, только на первый взгляд казалось строгим и замкнутым. Так как в душе он оказался романтиком.

Наверное, это от окружающей его среды. Природа дельты — своего рода поэзия. Она развязывает языки даже суровым немногословным усть—волжанам. А для поэтов всего лишь и надо чтобы к ним прислушались — «не скупились на внимание». И я с удовольствием слушал его истории, узнавая во время наших ежедневных вылазок, как интересен и полон загадок этот мир птиц. В нем жизнь чистого ветра, плеск речных волн и высокая небесная лазурь. 

Его взор и истории всегда обращены к птице — сидящей близ дороги, промелькнувшей в воздухе или пропевшей самую незатейливую песню. Чего стоят одни их поэтические названия: чирки-трескунки, свистунки, шилохвости, свиязи и чегравы.

Так я на неделю поселился в этом мире больших и малых рек, берега которых поросли густыми галерейными лесами, похожими на город с прекрасной архитектурой. «А город тот» облюбовали редкостные птицы «невиданной красы». А воду и землю населяли цветущие диковинные растения.

Надо мной было высокое небо, я дышал чистым воздухом, в котором каждый день звучала нескончаемая музыка разнообразных птиц и историй Семеныча.

Егерь каждый год по должности участвовал в открытии сезона охоты. Вся дичь, добытая им, после взвешивания, определения пола и возраста препарировалась. Он отбирал содержимое пищеводов и желудков, чтобы орнитологи могли видеть то, чем питаются пернатые. Все это проделывалось для того, чтобы определить, откуда прилетели птицы.

Однажды, Семеныч, пришвартовав кулас к берегу, застелил брезентом дно лодки, и стал заниматься дичью. Перо было очень чистым и красивым. Легкий и почти невесомый пух незаметно рассеивался из его рук по ветру и покачивался на воде...

Закончив работу и убрав последние образцы в сумку, он взглянул на реку и очень удивился. К лодке со всех сторон плыли лягушки. Семенычу оставалось лишь наблюдать, как мелькают их темно-зеленые тела с характерной светлой полоской вдоль спины. Это были озерные лягушки. Они почувствовали запах утиного пуха. Одни еще только взбирались по борту в лодку, а другие уже внутри нее лакомились кусочками жира с пушинок или заглатывали вместе с пухом. Сосредоточенный содержимым желудков подстреленной дичи, он их не заметил раньше.

Лягушки, должно быть, готовились к зимовке или просто проголодались: глотали пух слишком торопливо и прожорливо.

Как утверждал Семеныч, озерные лягушки, на самом деле, считаются в природе хищниками и могут весить 700 грамм, достигая длины порядка 17 сантиметров. Самки, которые заметно крупнее самцов, запросто могут напасть на землеройку или на полевку. Они нередко питаются мальками рыб, птенцами водоплавающих птиц и мелкими видами пернатых. Поэтому этот вид никак нельзя назвать безобидным, в том смысле каким его считает человек.

Те из лягушек, кому уже ничего не досталось от Семеныча, покидать лодку не собирались. Они сидели рядком на краях бортов куласа, усиленно дышали, издавая какие-то странные звуки, как будто возмущенно ворчали. Мол, давай ещё скряга. Оставшимся в лодке пухом он старался угостить эту ораву, заполонившую половину лодки. Когда пушинки закончились, они, как стартующие по выстрелу пловцы, в одно мгновение покинули лодку.

Я, честно говоря, с трудом мог представить нарисованную егерем картину. Что лягушки могут так бесцеремонно влезть на лодку, терпеливо в ней сидеть и ждать угощения. Как кошки вокруг доимой коровы.

Я заметил у Семеныча одну любопытную деталь: он весьма ответственно относился к каждому произнесенному им слову. Так он, поначалу хмурый и сдержанный, мог часами быть разговорчивым и многословным, для того чтобы подтвердить в последующих красочных монологах ранее произнесенные им сухие факты. Наверное, его монологи были продолжением внутренних раздумий и воспоминаний. Временами он неожиданно восклицал видимо найдя нужные слова в поднятых ранее темах.

В устье Волги, по рассказам Семеныча, живет и гнездится колониями кудрявый пеликан, называемым в дельте бабой. (Почему интересно баба? И так как я почти всегда слушаю, не перебивая, то в итоге я забыл задать ему этот вопрос. Возможно их крики похожи на женский плач?) Пеликаны большую часть времени проводят на воде. И взлетают вертикально без разбега как с воды, так и с суши. Их низкое парение в воздухе и приземление вызывают всегда улыбку и удивление. Как могут так легко планировать эти крупные птицы? Могут, потому что их перья и даже кости наполнены воздухом. Они, как и лебеди, характеризуются высокой степенью агрессивности, особенно в период гнездования, поэтому их нельзя назвать миролюбивыми пернатыми.

Стерх — самый красивый из журавлей, также представлен в дельте. Оперение его тела и шея — девственно-белые. Ноги, часть головы и клюв ярко-красные. В области пугающей многих головы, а также вокруг клюва имеется участок кожи красного цвета, не покрытый оперением. У взрослого журавля рост достигает полутора метров. По этим причинам птица имеет довольно устрашающий вид. Но так как прилеты журавля связаны с приходом долгожданной весны и сопровождаются курлыканьем, сравнимым со звуками музыкального инструмента, то люди относятся к ним с любовью. Примерно также как и к лебедям.

Но Семеныч, похоже, был единственным, кто сильно сомневался в этих народных точках зрения. У птиц, как и у всего в этой жизни, имеется своя иерархия, — обосновывал он. — Стерх, лебедь и «баба» находятся на ее вершине. И в ущерб остальным пернатым пользуются этим. Сколько мне приходилось видеть весной подранков, пострадавших от этих хищников, воспринимаемых человеком почему-то с нежностью.

Вот уж никогда бы не подумал, что здесь узнаю что-то новое и удивительное.

Когда-то Семеныч с орнитологом ходили на острова, расположенные в северном Каспии. Мы посещали их дважды в год. Архипелаг был удалён от суши более чем на сорок километров, — вспоминал он. — Целью поездки был учёт видового состава и численности всего пернатого населения островов.

Выходили рано утром. У орнитологической станции была добротная лодка с закрытой рубкой, пригодной для ночевки двух человек. Неторопливо продвигаясь на ней по речкам и ерикам волжской дельты, мы вышли в море. Держа курс строго на юг и пройдя многие морские мили, перед нами неожиданно открылся удивительный мираж.

На линии горизонта на фоне голубого моря возникли и мглисто уходили в небо удлиненные очертания величественных алых колоннад. Буквально через минуту они рассеялись. А вдали на горизонте появились причудливые розовые облака. Подойдя ближе мы узнали причину этой розовой феерии. Оказалось, что это морские острова, над которыми поднимались и кружили белые и розовые птицы.

В воде, рядом с нашей лодкой, резвились тюлени. Перед нами обозначился весь архипелаг, состоящий из одиннадцати малых, вытянутых извилистой цепочкой, островков. Это было удивительное украшение из жёлтого ракушечника, на котором отдыхали морские тюлени.

Напуганное царство птиц приветствовала нас, как многоголосый орган. Над нашими головами кружились морские голубки, в чёрных шапочках чайки и изящные с яркими оранжевыми клювами чегравы. Этих птиц, в их стремительном звонкоголосом танце, казалось, невозможно было перечесть.

Но это было нашей работой.

Орнитолог, почти сутки с перерывом на ночевку методично вёл регистрацию пернатого населения архипелага. Фотографировал и подсчитывал птиц, постоянно что-то записывая в своем полевом дневнике. К утру следующего дня, закончив работу, мы стали собираться в обратный путь.

На прощанье я решил немного посидеть на самом крайнем островке. Вокруг — море, море, море. Вода у представленного моему взору архипелага, была зелёной. К нему все катились и катились пенистые волны с белыми кружевными гребешками. Солнце, бирюзовая вода, пронзительно голубое небо и розовые птицы. Будь я поэтом, то тут ринулся бы писать стихи. Что-нибудь в духе: сердитые чайки с дозором обходят владенья свои.

На островке не было ни кустика, ни деревца, ни птицы... Я привстал, собираясь уходить. И неизвестно откуда на мои волосы слетелись все местные стрекозы, желая видимо немного отдохнуть на чём-то высоком и сухом. Они бесцеремонно и нежно разместились по моей голове, а я, не шевелясь, боясь вспугнуть насекомых, долго стоял в изумлении, пока не менее удивленный орнитолог не сделал пару снимков, довольно удачных. Живая шапка из шелестящих стрекоз — это непередаваемые ощущения. Я все еще часто вспоминаю это. До сих пор.

Мы вышли в море поздно утром. Погода в тот момент вполне благоприятствовала походу. У станции была лодка «Гулянка» с дизельком в 16 л. с. Сейчас такие уже не делают. Это рабочая лошадка вела себя стабильно и спокойно на высокой волне. Не любила резких виражей, да и не давала при своих габаритах больше 14 км/ч. В общем, это была надежная лодка, готовая, как мне казалось, выдержать любое морское путешествие, — рассказывал он.

Ничто не предвещало непогоды — прекрасный солнечный день, высокое атмосферное давление. Июньское небо стало серо-голубым и обжигающе жарким. Но на Каспии шторма возникают почти мгновенно. Так случилось и в тот раз. И только наше судно выползло с архипелага, как налетел шквал. Вместо моряны юго-восточного направления с горячим дыханием пустыни, после четверти часа пути поднялся дневной бриз северного направления, который свежел каждую минуту. Нам оставалось только ждать кто из них победит. Норд-вест, разгонявший волну буквально на глазах, или нужный нам зюйд-ост. Эти волны так и били с двух противоположных сторон! Лоб в лоб, сталкивались со всего разбега! Они останавливались, обнимались в обхват и вступали в яростную борьбу, вздымая над собой белые пенистые хребты. На чью сторону клонилась победа, не поймёшь?! Похоже побеждал норд-вест. И на очищенном для себя просторе волны-победительницы, распуская длинные, гладкие хвосты, с непринужденным видом хозяев, катились и катились, куда хотели. И в крепнувшем ветре, эти отдельные волны-великаны, «девятые валы», долго еще не имели ни общего определенного направления, ни стройных параллельных рядов. Они продолжали расползаться по всему морю в беспорядке, одиночками, словно выпущенные на свободу чудовищные змеи-драконы, с высоко задранными белыми головами, как бы высматривая, на кого бы еще обрушиться, кого бы еще сожрать! — повествовал с волнением старик.

Такие крутые волны всегда опасны для маломерных судов, которых в Каспийском море большинство. Рыбаки, выходя в северный Каспий, сильно рискуют. Особенно на лодках с открытым мотором. Опытные поморы крепят свои движки в колодце, ограждающие их от сильной волны. Такое плавсредство становится намного надежнее. Но, несмотря на все риски рыбаки стремятся именно в эту зону.

Так как на стыке теплых и холодных вод, в зимнее время скапливаются промысловые рыбы, находя обилие пищи и кислорода. На Каспии, в отличие от других морей, масса проходных и полупроходных рыб, то есть таких, которые заходят для икрометания из моря в реки. Покатная, как ее называют — рыба после нереста скатывается обратно в море.

Мой внутренний ихтиолог все-таки не выдержал бремени невежества и я, как юный натуралист с белкой на плече, решил разобраться в этих рыбах предметнее.

— Покатные? А какие именно? — в первый раз я прервал монолог Семеныча.

— Их так много, что и не упомнить. Это и осетр, и севрюга, и куринский лосось, и вобла, и кутум, и лещ, и усач, и сазан, и чехонь, и волжская сельдь с кефалью.

Перед наступлением зимних холодов, эта рыба большими массами «валит» на зимовку, отыскивая глубокие места в пресной дельте. Этими, осенне-зимними миграциями, как раз и пользуются рыбаки и получают богатые уловы.

Возвращаться нам не хотелось, — продолжал Семеныч, вернувшись к их рискованному приключению, — да это было и опасно, так как попутная волна легко залила бы мотор и нас выбросило бы на острова. Мы предпочли идти против ветра и волны. Гулянка шла, как танк, оставляя за собой выутюженную водную поверхность. Она вгрызалась в волну, почти не «отыгрываясь» на ней. Носовая палуба купалась в воде и брызги искрили жемчужным веером, как музыкальный фонтан, но в каюте пока было сухо. До меня, рулевого, капли долетали только изредка. И слава богу — движок мог отказать в любую минуту, и тогда нас унесло в открытое море.

Обычный путь с архипелага — это часа три и мы дома, в объятиях тростниковой тишины. Но не в тот день. Только после четырех часов путешествия норд стал уступать, изменив свое направление на 180° и, усилившись, вновь обрел штормовую силу. Правда, на этот раз он стал попутным, чем мы не преминули воспользоваться. Теперь наш курс изменился, и волны хлестали по правому борту, став длиннее и положе. Идя бортом к волне, мы то взлетали на гребни, то проваливались во впадины между ними. Лодка по-прежнему справлялась с непогодой, но мотор иногда глох, заливаемый сбоку крутой ветровой волной. И мы с замиранием сердца ждали звук дизелька, когда он, отплевавшись, зачихает вновь. Все-таки для нас волнение в пять баллов представляло серьезную опасность. Но несмотря ни на что, мы, подгоняемые ветром, шли на север.

И вот, наконец, стали слышны сигналы Астраханского радиомаяка, а спустя несколько часов показался и сам маяк. И дельта предстала перед нами во всей красе — острова, протоки, оранжевые костюмы рыбаков по берегам, громады танкеров и сухогрузов. Постепенно берега сменялись плавнями, заросшие камышом и чаканом. В просветах между которыми виднелась волжская вода. И наши родные птицы — чайки, утки, цапли...

Конечно, Каспий — не «ревущие сороковые», — заканчивал свой рассказ Семеныч, — но то, что пришлось нам тогда испытать, говорит о его скверном характере — частых, внезапных и сильных штормах в пять баллов. При средней глубине северного Каспия около пяти метров и ветрах до 20 м/c — это много. И так как многие берега Каспия — это отмели, то суда с морской осадкой в сложных метеоусловиях иногда налетают на мели и острова.

На мой вопрос: «Какая именно из птиц окрашивает в розовый цвет этот необычный архипелаг». Семеныч ответил: «Морской розовый голубок».

И немного подумав, добавил:

— Вообще-то, розовый голубок — это чайка. Он очень похож на широко распространённую озёрную чайку, но чуть крупнее неё и имеет белую голову. Шея, нижняя часть тела и хвост голубка имеют розовый оттенок. Тонкий изящный клюв и лапки у него — ярко—красные.

— Да... Необычная птица. У нас такие не водятся.

— Как правило, экзотика связывается у нас с далекими островами, странами, а её и у нас навалом, — поэтично вещал Семеныч, — и я бы заменил одно слово в песне про розового фламинго: розовая чайка — дитя заката!

— Не знаю. Даже замена одного слова для поэта — драма. Вы слышали, наверное, о всемирно известной песне, в которой «ленинградские вечера» заменили на «подмосковные».

— Нет.

Я вкратце рассказал Семенычу эту историю.

— Надо же. Никогда бы не подумал.

— Проще, думаю, написать новую песню. Вернее, стихи про эти идиллические розовые острова, так полюбившиеся птицам, тюленям, орнитологам и искателям приключений.*

 

* Не поместившийся отрывок из ранее размещенного рассказа «К последнему морю. Астрахань».