Встреча в землянке, где впервые упоминается Анка-пулемётчица

бабы

Чапаев задумчиво двигал по карте картошку. Остальные присутствующие в землянке красноармейцы молча курили, стараясь не мешать и без того не в меру встревоженному командиру.

Передвижение клубней по тактической карте было совершенно хаотическим и не значило ровным счётом ничего. Просто Чапаева это успокаивало. Будь он во хмелю лютом или в пролетарском праведном отходняке, клубненосный паслён, введённый в культуру около девяти тысяч лет назад на территории современной Боливии, действовал практически безотказно. Но только в сыром, естественном, природном виде. Варёный же картофель, равно как и лук, соль, хлеб, квас, огурцы и прочие продукты постепенно исчезали с карты. И тогда Чапаев сыто засыпал на струганой лавке, подложив под голову наградную папаху, одной рукой придерживая рукоять верной сабли. Сон ведь не помеха революционному бдению.

И бабы тоже.

Видя, что командир забылся чутким сном, красноармейцы потянулись гуськом к выходу, где столкнулись с Петькой, который прибыл с новым планом наступления от известного полководца Будённого.

Глядя на просыпающегося Чапаева, Петька снял обе сабли и жадно выпил воды:

— Кто рано встаёт, тому Маркс подаёт!

Чапаев потряс всё ещё сонной головой:

— Да тише ты, горлопан. Неужто утро наступило?

Петька кивнул:

— Утро начинается с рассвета. Здравствуй, необъятная страна!

—  У студентов есть своя планета, — автоматически подхватил Чапаев, — это…

— Это.

— Это — це-ли-на! Ничего себе! Вот это мы с тобой экспромт выдали. Удивительно просто. Мне ещё очень нравятся те стихи, которые ты на Восьмое марта в сельском клубе пьяным бабам читал. За такое я бы и сам отдался. Только бабам, разумеется.

Петька самодовольно улыбнулся:

— Это советский и незабвенный поэт Иван Фролов.

Василий Иванович лихо закрутил ус тремя перстами:

— Выдай пару строк, дружище. Душа требует прекрасного.

Красноармеец Петька забрался с сапогами на кривой табурет:

— Шуршали в трубке звуковые дали,

И вдруг в Москве сказали не спеша,

Отчетливо:

— У телефона Сталин, —

И у связистки замерла душа.

Тихонько пыль со столика смахнула

И комсомольский тронула значок,

Одной рукою быстро застегнула

На все застёжки синий пиджачок.

Собрала в стопку книжечки и списки,

Порядок полный навела в момент,

Как будто в кабинет телефонистки

Сейчас войдёт Великий абонент.

 

Чапаев даже прослезился:

— Каждый раз как заново слушаю! До слёз. Клянусь. Особенно про комсомольский значок. Аж ком в горле. Могёшь!

Петька был жутко горд:

— Чувствительная ты, однако, натура, Василий Иванович. Особенно в последнее время.

Вот тут Петька почувствовал, что встал на слишком зыбкую почву. Он вдруг вспомнил слова Будённого от Татьяне Игоревне и замолчал. Но было уже поздно.

Чапаев задумчиво посмотрел в угол землянки:

— Я часто думаю о природе этого мира, Петька. Ты про Адама и Еву слыхал?

— Доводилось. — Осторожно ответил Петька. — Сельский поп как-то вещал. Там ещё про гадюку какую-то муть была. Не помню уже.

Чапаев отмахнулся:

— Змей как объект искуситель меня, если честно, мало волнует. Да и яблоки тоже. В этом году урожай, дай Бог. А вот Ева…

— Может, в Го сыграем? — Неловко решил сменить тему боец.

Чапаев словно бы и не слышал:

— Замечательная всё-таки у Господа задумка вышла. Ева. Надо же. Хотя я бы первую бабу Светланой назвал. В честь своей первой бабы. А ещё лучше — Татьяной Игоревной.

— А давай в Техасский холдем по две копейки зарубимся. Хочу отыграться.

Василий Иванович покачал головой:

— Отыграться? На нас, Петька, уже сама природа отыгралась. Нам без баб совершенно противопоказано существовать. Социалистический половой акт всегда суть предвестник новой рабоче-крестьянской жизни. Всегда.

— Так уж и всегда. — Усомнился Петька.

— Конечно! — Горячо подхватил Чапаев. — Всегда! А иначе зачем тебе здоровый красноармейский хер?

— Елда? — качественно уточнил Пётр.

— Она самая. Пролетарская. Я так мыслю. Ежели сын от какой бабы народится, например, от Татьяны Игоревны. Рандомно. То станет он бойцом конницы, вихрем несущейся. А коли девка хитроглазая, то медсестрой полевой, с отличными навыками в кулинарии и вышивке на пяльцах. Скажешь, нет?

— А для души? — Не унимался Петька.

— Для души — водка, баня, лапта и баранки с пряниками. Бабы, Петя — это совсем другое. Гораздо сложнее лапты или бани. Тут есть нечто непредсказуемое. Я тебе это точно говорю. Тонкость чувств. Игра гормонов. Каламбур смыслов. Какая-то непонятная для нас истома притяжения и желаний. Томление сердца. Предчувствие катарсиса. И прочие безумия. Этому делу надо бы поучиться, конечно. Вот добьём беляков проклятых…

Глаза Чапаева затянуло грустной поволокой. Петька отлично понимал, что это верный признак глубокого размышления боевого товарища. И не мешал.

— Ты в сельском госпитале давно бывал? — Неожиданно спросил Василий Иванович.

— Так в прошлом месяце и был. У нас же плановая красноармейская диспансеризация. Раз в год, как штык. Флюорография, чтобы чистыми лёгкими вдыхать антибуржуазный воздух свободы. Терапевт — текущая обязаловка. Окулист, чтобы глаз бойца был метким и зорким. Дерматолог, а то ведь вши с гнидами в конец замучили личный состав. Просто беда. Хирург ещё. Логопед.

Здесь Петька сделал некоторую паузу:

— Ну и психолог, разумеется. Хотя, как по мне, лучше бы стакан водки дали. Я бы уж точно выговорился. Даже по матушке. Многократно.

— Ну не скажи, Пётр. — Мгновенно откликнулся Чапаев. — Проработка коммунистических кейсов, купирование панических атак, правильное составление аффирмаций перед боем. Всё это неотъемлемая часть профессиональной военной подготовки. Такими вещами пренебрегать крайне пагубно. Особенно сейчас, в великодержавный перелом.

Чапаев огляделся и закинул в рот оставшуюся от лука шелуху:

— Психолога, стало быть, прошёл?

— Так она меня и слушать не стала.

— Она?

— Ну да. Как увидала, что у меня две сабли, так прям руками и замахала. Иди, говорит, отсюда. Всё у тебя хорошо, раз сабель две. Мол, если у бойца обе руки заняты, то он уж точно ерундой страдать не станет. При деле человек. Сразу видно. Бром мне прописала. Перорально. Много. И йод. Я, если что, и адресок её знаю.

— Врёшь! Такой адрес хрен найдёшь!

— Сукой буду, Иваныч. — Практически обиделся Петька. — Житомир, улица Менделеева 24, квартира 17.

Чапаев понизил голос:

— Инфа верная?

— От Будённого.

— Авторитетно. Как она тебе?

— Кто? — Не сразу понял Петька.

— Татьяна Игоревна Оберштейн.

— Ах, она. Ну, харизматичная женщина. Чего уж. С проникающим взглядом.

— Правда? Ты тоже заметил? — Почему-то обрадовался Чапаев. — И пальцы тонкие. Ухоженные, с маникюром. Я страсть как пальцы женские люблю.

— А я по сиськам больше. — Честно признался Петька. — Что бы помясистее и чуть больше ладони.

— Помясистее, — передразнил его Чапаев. — это тебе не рёбра говяжьи, брат. Тут важна чувственность и общая эстетика женской природы. И этот, как его…

— Круп? — догадался красноармеец.

— Это у твоей кобылы круп, неуч.

— Жопа, стало быть?

— Она самая, — чему-то улыбнулся Василий Иванович, — чтобы как орех. И упругая, как капроновые чулки аризонской шлюхи. Вникаешь?

— Частично. — Искренне ответил Петька. — Для меня пока сиськи и жопа понятны. Остальное — банальный романистский флёр. Словесная ширма и пущий эпистолярный вздор.

— Чего? — Вытаращил глаза Чапаев.

— А вот переспрашивать такое не надо, командир. Я эти то фразы неделю учил, но ещё раз правильно повторить выше моих интеллектуальных возможностей.

Чапаев усмехнулся в усы и приобнял сослуживца за плечи:

— Ты, Петька, странный. Даже ебанутый. Но я тебя именно таким люблю. Понимаешь? Ладно, раскладывай карту, брат. Давай наступление готовить. И это, блин…

Чапаев огляделся по сторонам и снова понизил голос:

— Давно хотел сказать тебе, но Татьяна Игоревна категорически препятствовала. Анки нет.

— Хуясе! Как нет? — Схватился за голову Петька. — В плену? Убили? Где? Когда? У нас же вроде месяц как тихо.

— Ты не понял. — Грустно ответил Чапаев. — Её просто нет. И никогда не было. Анки не существует. Галлюцинация, понимаешь? Это первый факт. И факт второй — ты совсем не разбираешься в грибах. А вот рыбак — от Бога. Бесспорно.

На Петьку было жалко смотреть:

— Погоди, командир. Тут что-то не сходится. Я же не один её видел. Ты у ребят спроси.

— Да спрашивал уже. Они сами в шоке. Не знали, что и делать, когда ты с Анкой, тьфу, с галлюцинацией на тачанке из дозора вернулся. Взволновались они, запереживали.

— А как же частый коитус? — Буквально взвизгнул Петька? Я же ей предложение вчера сделал.

— Вчера? — Переспросил Чапаев. — А ты, дружок, вчера где был?

— У Будённого в штабе.

— И Анка там была?

— Была. Только в блиндаж не спускалась.

— А до Будённого где был?

— За линию фронта ползал. А что?

— И Анка с тобой ползала?

— Конечно.

— А тебя, Петька, не смущает, что где бы ты не находился, она всё время рядом оказывается? И без пулемёта. То-то, товарищ. А все твои совокупительные акты… Ты как думаешь, зачем тебе Будённый вторую саблю подарил? Чтобы вторую руку занять. Ясен пень. Вот и Татьяна Игоревна за тебя взволновалась всерьёз. Так что бромом не пренебрегай, Петя. Просто молодой ты, задорный ещё. Отпустит. Со временем. — Грустно вздохнул Чапаев.

Петька долго молчал, но потом обратился к командиру, потупив взор:

— Как же я теперь с ребятами? Ведь засмеют, подлецы.

— Не засмеют. — Снова приобнял бойца за плечи Чапаев. — Я вчера своим личным приказом перевёл пулемётчицу Анку в распоряжение товарища Фурманова. Насовсем.

Красноармеец грустно посмотрел на командира:

— Спасибо, Василий Иванович. От души. Я ведь и фамилии её не знаю. Скучать буду. — Резонно констатировал Петька и судорожно сжал левую ладонь. — Очень.

 

Вечером идущие из бани солдаты услышали доносившиеся из чапаевской землянки голоса, которые пьяно, но в терцию распевали:

— Взял невесту тиху-скромну

Лёгок шаг, в глазах огонь,  

А сватами у нас были

Шашка вострая, да конь...

 

Садилось солнце. Возле землянки развернулась полевая кухня, где молодая кухарка Антонина, улыбаясь голодным солдатам, щедро насыпала в алюминиевые миски перловую кашу с тушёнкой и разливала по кружкам ароматный компот из сухофруктов.

Один из красноармейцев, посмотрев на закатное солнце, вдруг тихо сказал:

— Благодать.

И в тот же миг все замолчали и тоже посмотрели на солнце.