Немножко не больно

Пододеялье темное и душное. Колючая утроба, псевдо-объятия, иллюзия безопасности. Сжавшись в точку, просунув руки между бедер и обхватив ладонями щиколотки, свернувшись в змеиное кольцо, Айша отгрызает хвост. Шагает назад. Теплая влага щекочет щёку и остывает в ушной раковине.

Много шагов назад

Айшино пододеялье просторное. Ей семь — она представляет себя камнем на берегу Нила. Жарко, потно, и облака, плывущие наверху, похожи на комья сладкой ваты. Нутру колко и каждое шевеление подсвечивает межножье росчерками боли.

Вчера мама отвела ее к старухе Нуре. Они прошли через двор, где коза бодала свешивавшиеся с веревки цветастые тряпки. Вошли в дом.

В первой комнате было слишком пусто и просторно. Бубнил в углу чёрно-белый телевизор. На кирпичной стене — засиженная мухами надпись аятов из Корана в пластиковой рамке.

Им дальше.

Вторая комната совсем крошечная. Мерно гудел вентилятор под потолком. Низкая кушетка застелена чистой клеенкой. Табурет с подносом, прикрытым полотенцем. Мама усадила, держала за плечи. Старшая дочь старухи Нуры развела колени Айши в стороны. От Нуры пахло металлом, травами и лекарствами.

— Потерпи, милая, будет немножечко больно. Зато чистая будешь. Муж возьмёт чистой.

Десять шагов назад

Пододеялье Айши лёгкое и прохладное. Ей пятнадцать. Густо-фиолетовые тучи нависли над Хартумом. Ночь прорезают лезвия молний.

Кто-то присаживается на край постели, невесомо гладит спину. Она представляет его сильным и спокойным. Тем, в чьих руках можно спрятаться. Она так и не успела его разглядеть из-за занавески, когда он приходил с родственниками. Завтра рассмотрит.

Завтра под ногами будет шуршать песок, перемешанный с рисом и осколками пластика. Айша будет сидеть на краю кровати в комнате для невесты, вся стянутая в жёсткий кокон из ткани и золота. Хна на ладонях подсохнет и потрескается. Когда его введут внутрь, он окажется старше, чем ей виделось. С застывшими каплями пота в морщинке между бровей. Опадет занавеска, отрезая их от ночного двора и музыки.

Под Айшей захрустит накрахмаленное бельё, белое, как стерильная марля в доме Нуры. И ей станет тошно и страшно, вовсе не покой и безопасность увидит она для себя во взгляде мужа.

Айша привыкла, что в ее пододеялье тесно и потно. Ей восемнадцать. Омер засыпает быстро, от его тела исходит липкий жар. Ей неприятны его намеренные или случайные касания, особенно сейчас, когда нутро ее раздуто и полнится новой жизнью. Спится плохо, и Айша распахнутыми глазами ловит предрассветные сумерки. Облака, подсвеченные по краю ржавыми огнями города, только начинают сереть и выцветать. Она гладит живот, мечтает, как будет вплетать в волосы дочери цветные нитки. Втирать кунжутное масло в кожу головы.

Через семь дней Айша впивалась пальцами в края кушетки, пытаясь исторгнуть из себя целый мир. Она оказалась бракованной. Мертвый мир доставали из нее по частям.

Мерный перестук капель в пластиковой трубке. Назойливый писк приборов. Где-то с краю сознания слышатся голоса.

В комнате слишком гладко и тускло. Нет привычной пестроты и ворсистости. Только ночное небо Хартума одинаково. Звёзды, как шляпки булавок, скрепляющих траурный тоб. В Айшином пододеялье пахнет лекарствами, оно колкое и чужое.

Вчера и сегодня приходила Жане, завтра тоже придет. Будет рассказывать про Канаду, угощать лакричными конфетами. У них странный вкус, и речь Жане на арабском тоже странная и неправильная. Айша хочет выучить английский, чтобы лучше понимать ее. Жане высокая и угловатая, и волосы у нее короткие, как у мужчины. Когда она рассказывает о своем муже, оставшемся в Калгари, Айша пытается представить, как они обнимаются, ведь в Жане нет мягкой женской округлости и, наверное, ее мужу должно быть больно и неприятно обнимать углы и прямые линии. Хотелось бы Айше посмотреть на это, а ещё было бы здорово увидеть светящиеся серебристые облака в Канадском небе.

Иногда Жане приносит буклеты. Они яркие и красивые, Айше нравится трогать их. Женщины в них улыбаются приветливо и ласково. В хиджабах, никабах или с непокрытыми головами — они равно уверены в себе и спокойны.

Омер появляется в больнице всего дважды. Он торопит врачей с выпиской. Ему некому готовить и убирать дом. Айша жалеет мужа, меж высоких и чистых стен он смотрится неуместно и нелепо. Одежда, грязная после стройки, где он работает поденщиком, затравленный взгляд, оттопыреная томбаком нижняя губа, язвочки в уголках губ. Айше стыдно за него, но ещё сильнее ее терзает вина перед ним за то, что она оказалась такой плохой женой, слабой и бракованной.

Пододеялье Айши привычное. Невесомое летом и жарко-тяжёлое в сезон дождей. Дни перебираются узловатыми пальцами, как четки. Они утомительно единообразны. Треплется глянцевая яркость буклетов Жане. Бумага становится шершавой и тонкой.

Он сетует, что остался без наследников, а денег взять вторую жену у него нет. Омер не жестокий муж. Он почти не бьёт ее, даже разрешал ходить в больницу к «этой твоей американке», пока ее миссия в Хартуме не закончилась. Уезжая, Жане оставила Айше свой адрес и телефон, написав их на медицинской брошюре, посвященной контрацепции.

Пододеялье Айши ненавистное и грязное. Под ним невозможно спрятаться и убежать в грезы. Отвратительна ночь, подсматривающая за ней из окна. Даже месяц поглядывает на нее с презрением сквозь прорехи сизых низких облаков.

Завтра они пойдут в квартиру, которую снял муж. Там будет несколько мужчин, и с одним из них оформят брак. Им отдадут махар — деньгами и золотым браслетом для Айши. И все уйдут, а с утра Омер разведет новобрачных и заберёт жену домой.

И будут ещё браки, и подарки, и разводы именем Аллаха через пару дней или неделю. Айша станет наполненным мерзостью сосудом. Отвращение и тоска, липкий страх разоблачения, глаза, которые от стыда невозможно поднять от земли.

Айше больше не страшно. Змеиные кольца развернулись и перестали стягивать грудную клетку. Урборосова бесконечность разомкнута. Айша оплакала саму себя и, пройдя от начала к итогу, родилась вновь.

Час назад муж, давно не посещавший ее комнату, пришел, чтобы вспомнить, какая Айша на вкус. За последний год, живя в достатке он всё чаще нарушал шариат и особо пристрастился к крепкому араку. Когда он пил — становился слабым и неуклюжим. Его можно было уронить, толкнув, или сам он вполне мог упасть, и удариться виском об острый край сундука.

Айша знает английский, она умеет читать и писать. Она знает, что завтра будет иначе, но точно лучше. В глазах Айши колышутся ласковые утренние облака. Ей больше не больно.