Не меркнущий во мраке и тумане
Любовь — над бурей поднятый маяк,
Не меркнущий во мраке и тумане...
(Уильям Шекспир)
Есть поверье, что сорок лет отмечать нельзя. Я и не отмечал.
В свой сороковой день рожденья я поехал в город детства.
Мы расстались с ним почти двадцать лет назад, и не было никакой возможности свидеться раньше.
Узкие тротуары, где люди расходятся, как корабли в море — левыми бортами. Узкая речка в обрамлении альминского камня, поросшие травой и кустарником берега. На мосту — стеклянная коробка овощного магазина. Похожее строение, тоже на мосту, только ближе к морю — ресторан. Но они очень разные почему-то, возможно, из-за расположения или из-за цвета металлического каркаса, в который заключены высокие окна: в овощном — зелёного, в ресторане — сиреневого.
Моего дома уже давно нет, как нет и соседних. Дома стояли на горе, вниз сбегала очень крутая улица. Машины там не ездили, кроме мусорной, да изредка — скорой или пожарной. Ещё иногда проезжала милиция на мотоцикле.
Друг Коська как-то угнал у отца мотоцикл и позвал меня и соседку Наташку покататься. Я сел сзади, крепко обхватив Коську за пояс, Наташка — в коляску.
Поехали с ветерком. Улица внизу резко заворачивала, Коська не справился с управлением. Мы бодро влетели в колючие кусты. Ободрались, конечно, сильно. В остальном — обошлось. Коську отец выпорол, а нас с Наташкой по малолетству только отругали и два дня не пускали гулять.
Нет теперь этой улочки, склон застроен высотками, а наши домики были одноэтажными, увитыми виноградом. Дворики маленькие, наподобие палисадников. У нас во дворе росли две пальмы, и папа всегда укутывал их на зиму — боялся, что замёрзнут. У Коськи перед домом была огромная старая шелковица, в развилке мощного ствола мы устроили наблюдательный пункт -штаб. Оттуда хорошо было заглядывать в Наташкины окна. А у неё во дворе — гранат и инжир. Цветы граната были похожи на царские короны...
Наташка... Жаль, что я на ней не женился. Она была отчаянная и верная. Когда тот же Коська испортил мой рисунок, и мне влепили двойку, она забросила в речку его портфель. Влетело ей сильно, а на следующий день за неё вступилась сама судьба. Нам на завтрак выдавали молоко в треугольных пирамидках — считалось, что для здоровья детям надо пить молоко. Пирамидки были небольшие, на один стакан. В тот день молоко оказалось кислым. Почти все его оставили на партах, чтобы уборщица забрала. Наташка вышла со своим на балкон — школа у нас была в старинном здании с балконами. Коська, как ни в чём не бывало, пошёл за ней. А по двору шла вреднючая географичка, и Наташка сбросила на неё это скисшее молоко в пирамидке. Вышел отличный плюх! Географичка успела заметить только Коську, устроила грандиозный скандал, ему поставили «неуд» по поведению.
Нет, Наташа призналась, что это она сделала, только ей не поверили — отличница, умница, воспитанная девочка конечно не могла такое сотворить!
А вообще, дружили мы хорошо. И были уверены, что это навсегда.
Я вышел на набережную. Удивительно, она почти не изменилась. Те же пальмы, фонари, глициния, почти полностью закрывающая фасад гастронома. Только теперь это не гастроном, а супермаркет.
Маяк, мой любимый маяк — старинный, загадочный, огонёк моей мечты. В старших классах, когда нам уже разрешали гулять подольше, мы приходили под вечер на набережную и с нетерпением ждали, когда он зажжётся. Это было как в сказке: тёмное, почти фиолетовое море, светящаяся дымка и алая дорожка, бегущая от подножия круглой серой башни.
Мы потерялись после школы. Костя пошёл в авиационное училище. Я собирался в мореходку, но — несчастная судьба отличника — родители заставили поступать в МФТИ. Поступил.
У Наташи были слабые лёгкие, врачи не советовали ей менять климат. Она училась в областном университете. В первый год мы переписывались, а потом, как и следовало ожидать — другая компания, другие интересы. Незаметно ушло всё, растворилось, побледнела светящаяся дорожка на воде, погас маяк...
Небольшой галечный пятачок возле причала. Раньше мы считали его пляжем. Теперь везде таблички «Купание запрещено». У самой воды сидит женщина, рядом — большая лохматая собака.
Что-то заставило меня спуститься к пляжику.
Удивляясь своему нахальству, спросил:
— Как зовут вашу собаку? Это же ньюфаундленд?
Она повернулась ко мне, и случился солнечный удар.
— Да, ньюф. Нок.
— Как на рее?
Она рассмеялась:
— Как в ноктюрне. Или как бывший щенок.
Это не могла быть она! Женщине от силы тридцать с небольшим. А мы с Наташкой ровесники.
Я посмотрел на маяк. Белый день, тумана нет, но от круглой серой башни по серебристо-голубой воде бежит светящаяся дорожка.
Мы приехали сюда зимой. Жена, дети — мальчик и девочка. Большая лохматая собака.
Узкие улочки: пешеходы расходятся левыми бортами.
Стальное море, пальмы в снегу. Маяк, увенчанный белой тиарой.
Я показал детям, как запускать «блинчики», и они с восторгом принялись совершенствоваться в этом искусстве, хвастаясь друг перед другом. Пёс Щен — да, сын Нока — бегал между ними, подбадривая весёлым лаем.
Жена стояла у заснеженного парапета.
У неё было такое лицо... Подбежал, прижал к себе. Она уткнулась мне в плечо, пряча глаза.
Маяк, алый отсвет на почти чёрной воде; дети, пытающиеся сосчитать количество «блинчиков» по всплескам, потому что уже почти ничего не видно.
Чёрный пёс, бегущий по кромке берега, словно сгусток ожившей тьмы.
Солёные губы... ветер принёс брызги.