А. П. Чехов. «Бабье царство»

«Бабье царство» не самый популярный чеховский рассказ, но он очень хорош, на мой взгляд, даже гениален. Я бы особенно выделил образ адвоката Лысевича. Его речь о Мопассане можно целиком заносить в записную книжку. Есть и темы, уже несколько затасканные последующей литературой и кинематографом — неразумная благотворительность, метания между личной жизнью и бизнесом, богачка и простой рабочий. Однако читать этот филигранно сделанный текст все равно чрезвычайно интересно. Я сосредоточусь на одном ходе, который вносит в чтение «Бабьего царства» дополнительную интригу. 

Женских персонажей в рассказе много, все они разные и выпуклые, однако не так много, чтобы не обратить внимание на совпадение имен. Различие тёзок обозначается эпитетами, к ним применяемыми — Маша рыжая и Маша нижняя. Первая — горничная хозяйки, богатой фабрикантки, отец которой поднялся из рабочих. Вторая — обитающая на нижнем этаже «брюнетка с пунцовою лентой в волосах». «Верхний этаж в доме назывался чистой, или благородной половиной и хоромами, нижнему же, где хозяйничала тетушка Татьяна Ивановна, было присвоено название торговой, стариковской, или просто бабьей половины. В первой принимали обыкновенно благородных и образованных, а во второй — кого попроще и личных знакомых тетушки». 

Итак, вопрос: почему бы второй героине не дать другое имя или хотя бы не назвать ее черной Машей, раз уж первая охарактеризована по цвету волос? 

Интересно, что нижняя Маша впервые появляется в тексте без ссылки на нижний этаж и мы сначала недоумеваем, кто это — уже знакомая нам рыжая Маша, чем-то заслужившая «понижение», или другая девушка. На третий раз выясняется, что она брюнетка, и мы начинаем догадываться, что Маши две, а окончательно в этом убеждаемся только на шестой или даже седьмой раз. При этом никакой значимой роли нижняя Маша в сюжете не играет, рассказ легко мог обойтись без нее. Создается впечатление, что единственная функция данной героини — вынудить нас на какую-то дополнительную работу мозга. 

Вариант ответа. Главная героиня Анна Акимовна Глаголева в связи со своим положением и происхождением раздваивается на «верхнюю» и «нижнюю», две Маши фокусируют это раздвоение: первая, ее наперсница, как и хозяйка, обременена проблемой замужества, но в отличие от нее, ни к кому не испытывающей сильной страсти, три года влюблена в лакея Мишеньку, который не отвечает ей взаимностью, то есть она наделена «высоким» чувством любви; вторая Маша, никак не проявляющая себя на любовном поприще (разве что с таинственным видом рассказывающая, как видный мужчина уже две недели заходит во двор и смотрит на окна), из-за сочетания черных волос с пунцовой лентой, а также прилипшего к ней эпитета ассоциируется с «животным началом» любви. Маши разыгрывают пикантную семантическую клоунаду на заднем плане повествования? Довольно постмодернистское решение, если разобраться. 

Но дело осложняется странным финалом. 

«Она легла, не раздеваясь, и зарыдала от стыда и скуки. Досаднее и глупее всего казалось ей то, что сегодняшние мечты насчет Пименова были честны, возвышенны, благородны, но в то же время она чувствовала, что Лысевич и даже Крылин для нее были ближе, чем Пименов и все рабочие, взятые вместе. Она думала теперь, что если бы можно было только что прожитый длинный день изобразить на картине, то всё дурное и пошлое, как, например, обед, слова адвоката, игра в короли, были бы правдой, мечты же и разговоры о Пименове выделялись бы из целого, как фальшивое место, как натяжка. И она думала также, что ей уже поздно мечтать о счастье, что всё уже для нее погибло и вернуться к той жизни, когда она спала с матерью под одним одеялом, или выдумать какую-нибудь новую, особенную жизнь уже невозможно.
Рыжая Маша стояла на коленях перед постелью и смотрела на нее печально, с недоумением, потом и сама заплакала и припала лицом к ее руке; и без слов было понятно, отчего ей так горько.
— Дуры мы с тобой, — говорила Анна Акимовна, плача и смеясь. — Дуры мы! Ах, какие мы дуры!»

Заметим, что многие критики и читатели посчитали рассказ незавершенным и ждали продолжения. Более того, в некоторых изданиях и по сей день выкидывается финальная фраза Анны Акимовны А и вправду, если произведение не завершенное, то какая разница, кем — автором или редакцией? Всяк волен в своем представлении оканчивать неоконченный текст по-своему.

Увенчание словом «дуры», перед этим дважды повторенным, рассказа под названием «Бабье царство», само по себе наводит на размышления. А учитывая замысловатую игру с двумя Машами, можно сформулировать проблему и так: финальный мотив некачественной умственной деятельности в произведении, которое к оной в отношении читателя не то чтобы предъявляет повышенные требования, а проявляет явное небезразличие, приобретает значение, нуждающееся в определении. Повествователь (пусть он, а не автор), держа под обе свои руки двух очаровательных японочек (пусть он, как и автор, не так давно вернулся с Сахалина), как-то чересчур игриво подмигивает читателю. Что он имеет в виду? Долой предрассудки, основанные на социальном расслоении общества? Ну, это в лучшем случае.

Заключительной фразой утверждается параллелизм образов Анны и рыжей Маши, причем открытость финала подталкивает к выводу, что этот параллелизм — тематическая доминанта рассказа, на нем делается акцент. В чем же ценность данного параллелизма? Ясно, что едва ли не единственным поводом для сведения героинь под финальным знаменателем являются мысли о замужестве: Анна Акимовна, называя себя и Машу дурами, сетует на глупую и постыдную зацикленность их обоих на данной теме (как впрочем и всех прочих женщин в чеховском рассказе). Однако отождествление героинь под этим углом не совсем правомерно: перед Машей не стоит никакого выбора, она любит Мишеньку и только Мишеньку, Анна никого не любит, она хочет, чтобы ее любили, и рассматривает варианты. То есть, финальная фраза рассказа проецируется одновременно на женщину любящую и на женщину нелюбящую, обесценивая как средство достижения счастья капитал высокого чувства первой и денежный капитал второй. Зачем это делается?

Можно еще спросить — кем? Я вовсе не выгораживал Антона Павловича, переводя стрелки на повествователя. Последний является в рассказе предметом изображения, то есть пишущим его (рассказ) персонажем. Об этом, в частности, говорит указанная повествовательная оплошность — когда мы не можем отличить одну героиню от другой, рыжую Машу от нижней. Объективная воля повествования здесь как бы спотыкается о субъективный каприз повествователя, желающего на время спутать карты читателя. Об ангажированности повествователя, говорят, как кажется, и беспрерывные уничижительные характеристики лакея Мишеньки. Может быть, он отчасти и заслуживает такого отношения, но любопытно, что повествователь особенно едко издевается над положительной чертой Мишеньки, его боязнью греха. Не в пользу пишущего персонажа говорит и обрыв повествования на двусмысленной фразе. Двусмысленность в данном случае — антоним многозначности. Хотя многозначность в этой фразе тоже есть, и проходит она, вероятно, по ведомству автора. Перед нами — эффектный композиционный прием: в «дурах» мы слышим горькое ироническое прозрение, подытоживающее бесконечные женские разговоры о замужестве и выражающее искреннее сочувствие женской доле. Но не менее отчетливо звучит циничное «бабы — дуры». 

Наверно, есть смысл говорить не об авторе и повествователе, а о двух повествовательных позициях, или даже двух повествователях — «рыжем» и «нижнем».