Городок мой А. Добытчики

Накануне поздним вечером, по сумеркам, стучится в стену за окошком Коля Рультын, бывшая местная звезда футбола, ныне прячущийся от полиции и судебных приставов оболтус.

— Ээээййй, чукчи! Еттык!..

Колю не так чтобы очень уж разыскивают, нянчатся с ним: вымирающий вид, представитель коренных малых народностей. Но раз в полгода для порядка отлавливают, чтобы отвезти в суд, где ему выпишут новый штраф за антиобщественное поведение и долги по коммуналке, усугубят наказание. Штрафов уже под сто тыщ, Коля их, понятно, не платит, он рассчитал стратегию.

— Теперь закрыть суток на двадцать. Потом могут и посёлка полгода влепить или принудиловки. Тогда в Магадан повезут, нормально там. Но пока в Магадан нельзя, рыбалка началась, однако, зарабатывать надо.

План Николая прост и разумен: заработать на икре, расплатиться с государством и дальше гулять-балдеть. Но, как назло, подошёл очередной срок и его персонального отлова, органы активизировались, — передают Коляну агенты из злачных мест и с явочных квартир. Поэтому по городу он передвигается околотками и перебежками, а в свою однокомнатную нору пробирается под покровом тьмы и наглухо баррикадируется, а свет у него и так отключен за неуплату, не спалишься. Плохо только, что тьмы-то почти и нет, лишь серые сумерки: Белые ночи ещё не закончились. 

По городку шныряет Коля только в строгой нужде, по делам и за пропитанием. Вот и к нам пришел по делу: обсудить проект предстоящей рыбалки, на которую сагитировал Олю и меня — в компаньоны. Одному не справиться. Завтра мы поедем в Тавайваам, село под городком, рыбачить на лимане.

Мы сидим в чистенькой Олиной келье, пьем чай и обсуждаем детали. У Коли есть забродный костюм. Оле Толян оставил ключ от сарайчика в посёлке — там хранится шест для завода сети и сама сеть. Коренным дают квоты на прибрежный лов сетями, по паре дней в неделю. Но в такое время все плюют на квоты, да и коренных не проверяют особо.

Оля почти в порядке, отошла от загула, начала даже разговаривать и ехидно шутить, значит — будет дело.

Две недели от нее не вылазили гости, родственники-соплеменники, первые в сезоне удачливые рыболовы. Притаскивали мешками рыбу, пакетами водку, хвастались, что рыба попёрла, стыдили Олю, что сидит сиднем, упускает золотые деньки. 

Достыдили: Оля взъярилась, выперла все гоп-компании и начала «отходить». Два дня еле ползала, не показывалась, только вёдра с блевотиной выносила по ночи на помойку. На третий оклемалась, ползала по нашей общежитской секции тихой тенью то с веником, то ведром и тряпкой. 

На отходняке, когда появляются первые силы, Олю переполняет страсть к уборке. С личного 18-метрового пространства она переключается на общественное: драит кухню, сортир и душевую нашей секции, вытряхивает половики на радость соседям. Радость у них двойная: генеральная уборка — верная примета, что Оля временно прекращает яростно бухать, орать и представлять угрозу для окружающих.

Колян, тоже сухой по случаю предстоящей добычи, сидит на кряхтящей под ним табуретке и умничает:

— Костюм у мня дома лежит, завтра с утра принесу. Ты ключ не потеряла, проверяла? Беспокоюсь я что-то за нашу сеть. Чаю хочу, давай чай, не задерживайся.

— Ты сам задерживаешься от рождения, камлё в голове не хватает. Вон твоя кружка налитая стоит за этим, как его, за плафоном.

Камлё — костный мозг оленя. «Мало камлё» — так оленеводы говорят про глупых людей. 

Коля выуживает кружку из-за освещающего кухонный стол плафона-фонарика, облепленного не то снежинками, не то пауками. Дует в нее, говорит строго:

— У тебя, Оля, от водки повреждение мозга началось, слов подобрать не можешь, только ругаешься. Нет бы просто сказать: вот твоя черная кружка.

— Это у тебя с футбола твоего в голове цвета поменялись, как в моем телике. Где ты видишь чёрную кружку? Она зелёная.

Телевизор у Оли показывает мир сине-зелёным и опоясан вкривь и вкось изолентой. Это Толик, возлюбленный, устроил драку с толстым другом Овчо и влепил того в телик ведёрной башкой. Хорошо, только корпус у телевизора лопнул. Толян с Овчо напакостили и сбежали до осени в свою белякинскую бригаду, на большую рыбалку. Они серьезные рыболовы. Ну а мы — любители, мы поедем в Тавайваам.

— Хм, точно зеленая, — Коля подносит кружку к глазам. — Просто свет у тебя тусклый. Это у меня раньше была чёрная кружка. А кипятка в нее нальешь — она белой становится и надпись сбоку: «Нашему чемпиону».

— Зимой чай вообще не могу пить, — сообщает он мне. — Только ледяную воду. А летом — строго чай.

— А водку жрешь круглый год, — крысится Оля. — Давай, наш чемпион, допивай и выметайся, завтра надо первым автобусом.

— Да рано мне ещё, — Коля косится на сумерки за окошком, — мусора катаются.

— Ничего, а ты под домом и перебежками, — Оля отбирает у гостя кружку. — Костюм не забудь завтра, партизан.

Наша и соседняя, колина, пятиэтажки, как и все в городке, стоят на вбитых в мерзлоту сваях. Под ними можно пройти насквозь, почти не нагибаясь, только трубы и скрутки кабелей будут мешать. Двери на наших подъездах открываются вовнутрь — чтобы можно было выбраться, если завалит в пургу.

Наутро Оля стучится ко мне рано — умытая, бодрая и деловитая.

— Чай пьём быстро, автобус скоро. И где этот футболист засратый? — она собирает в свою модную молодёжную котомку с люрексовым сердечком и надписью Love! снаряжение: пропиленовые мешки, пару изрезанных разделочных досок, заворачивает в полотенце ножи. Ножи у Оли острейшие, она сама их точит на любом камне или осколке кафеля — папа-почётный оленевод научил в детстве. Один ножик — любимец, из углеродки, сточенный до тонкости ножовочного полотна. Тоже папино наследство.

— Ээээййй, чукчи! Еттык тумгытури! — Коля Рультын уже стоит под окном, лыбится, капюшон толстовки натянул до носа, на плече мешок с забродником. Мы бежим на остановку. Автобусы в нашем городке бесплатные, но ездят редко и полупустыми — народ передвигается на такси, цены фиксированные, сотка. Таксистов много, они берут количеством поездок и ночной «доставкой» — банчат алкоголем и сигаретами за три цены.

Но сегодня и в автобусе биток: все едут в Тавайваам, не порыбачить, так поглазеть или набрать дармовой рыбы-горбуши. В это лето рыбы много, но, говорят, идет почти одна горбуша, изредка проскакивают отдельные кетины и нерки. Зато горбуша — стеной. В этом году еще и рано, середина июля только, а Олина родня уже успела озолотиться. Илья, её братишка, оборвал мне телефон: «кому икра нужна? Тебе икра нужна?». Через пять минут: «Ваня, как думаешь, менты возьмут икру?».

Оля успевает поздороваться и обняться с половиной автобуса, из этой половины добрая половина приходится ей родней. Толя стоит молчком спиной к салону, капюшон до носа, мешок с забродником в ногах. Он не прячется, люди все свои, но и родни у него здесь нету, а многочисленные «ети!» и «какомэй!» от любителей футбола, помнящих его былые заслуги, ранят сердце, поясняет он мне.

Коля родом из Марково, или Уйвын — села в пойме большой реки, чукотского оазиса, где растет даже лес, а немногочисленные жители выращивают в открытом грунте картошку и капусту — явление для Чукотки небывалое. В Марково была хорошая школа, там Коля намастрячился играть в футбол, за спортивные успехи его отправили в город, в интернат — продолжать карьеру.

Он и продолжал, гонял на сборы и чемпионаты, побеждал, объездил полстраны, даже в Москве, говорит, был. Потом получил разрыв мениска, толком не восстановился, поехал на игру и уработал колено окончательно. Побыл какое-то время помощником тренера, возил на сборы мелюзгу из интерната, а потом плюнул и ушел из большого спорта в большой алкоголизм и разгильдяйство. Но рыбак Коля умелый, Марково — рыбацкое село. 

Автобус делает поворот, мы въезжаем Тавайваам и с поворота Олька начинает каркать на весь салон и тянуть меня к окошку.

— Мама! Мама! Смотри, мама уже поставилась! — у берега, в стороне от нескольких сельских пятиэтажек стоит одинокая яранга. Настоящая, тундровая, закопченная, хоть и украшенная праздничными ленточками для туристических фотосессий. Это тетя Наташа Тынатвал — ещё одна из многочисленных олиных «мам», тундровичка и общественница. Каждое лето ставит она ярангу и переселяется в неё из пятиэтажки: живет, рыбачит, вялит юколу, коптит рыбку, встречает гостей и редких туристов. Но мы-то не просто гости — родня.

— Какомэй! — радуется-удивляется она, когда мы, выгрузившись из автобуса, подходим к яранге. — Дочка приехала! Ольга приехала, с добытчиками! Будет рыбалка!

— Ии. Мама, поможешь нам шкерить?

— С гостями киткит посижу и приду на берег, гости у меня, — тетя Наташа представляет нас гостям, пожилой паре, тоже из коренных. Кивает на меня:

— Хороший парень. Нытэнкин. Однако совсем не пьёт!

Гости тоже качают головами уважительно, а я сожалею про себя, что слухи о моей репутации только лишь слухи. Ну, все равно — хорошо.

Мы с Колей торопимся к сарайчику за снастями, Оля скачет под кручу, спускаться к самой воде, выбирать место. Сверху нам отлично видно, как она сковыривается по скалам и рассохшихся деревянным ступеням. 

— Наебнётся! — говорит уверенно-озабоченно Коля.

— Не, не наебнётся, — возражает он сам себе через паузу: Олька справляется, она уже в самом низу, скачет к воде. — Ладно, пойдём за сеткой.

Мы в две ходки приволакиваем на берег босяцкую нашу снарягу: мешки с сетью и забродником, вязанку двухметровых сочленений шеста, пластмассовые ведра из-под шпатлёвки. Оля уже обустроилась: разложила свои досточки и тряпочки, отыскала пару каменьев и железяк — для груза и крепления фала. Мы начинаем разбирать, распутывать сеть, проверять поплавки и грузила — ржавые болты и шестеренки от всевозможных механизмов.

Сеть на лимане ставят перпендикулярно берегу, закрепляя на нем один конец с длинным фалом. Второй заводят в море и там притапливают грузом. Соседи по берегу, солидные рыбаки, не нам, босякам, чета — делают это с лодок. Лодки у нас нету, и Коля наставляет сеть по старинке — заходит под горло в воду и дальше орудует шестом. Выбирается на берег, довольный: пошла игра!

По берегу, переступая аккуратно через соседские уходящие в море фалы, торопится к нашей рыбацкой базе тетя Наташа, несет двумя руками перед собой миску с угощением. Оля плюхается тощим задом на гальку, ставит между колен рюкзачишко, копается в нем, не глядя, постреливая на нас глазками — чисто чукотский Дед Мороз. Выуживает бутылку водки.

— Откуда, Оль?

— Нашла, когда порядок наводила. В мешке с солью под столом, прикинь? Полы мыла, мешок вытянула, а она и выпала. Это Толик, собачья нога, сам от себя спрятал. Они с Овчо перед отъездом всю комнату перевернули, искали опохмелиться. Так и уехали не крещённые.

— Собачьи ноги, — повторяет Оля с удовольствием и мы с ней смеемся, а Колян смотрит на нас, не понимая, но строго-покровительственно, как на расшалившихся детей. Он сейчас главный.

Ругаться «собачьей ногой» Олю и Толю нечаянно научил я. В книжке Рытхэу модный городской жених, сватавшийся к дочке бригадира оленеводов, называл ее ласково лапой, лапушкой. Бабушка невесты, почти не понимавшая по-русски, поинтересовалась, что это значит — лапа? Ей и перевели: лапа — собачья нога.

Книжку эту я откопал в городской библиотеке, на полке со списанием. Оля и Толя, как и большинство чукчей с ходу понимающие хорошую шутку и умеющие в любой ситуации посмеяться и над собой, и над жизнью, от лапы пришли в восторг. С тех пор как я поделился с ними этой историей, она стала их персональным шифром-кодом, семейной дразнилкой, которую понимают только двое.

— Куда это ты намылился, лапа моя?

— К Овчо пойду, помогу собраться, лапушка.

— Смотрите, не нажритесь и не избейте никого, а то в обезьяннике опять рыбачить будете, ноги собачьи...

Мы выпиваем по киткит из прихваченных рачительной Олей разномастных термосных плошек, заедаем тетьнаташиной малосольной горбушей. Колян остается следить за сетью, мы с Олей идем прогуляться по берегу — поздороваться с соседями.

Я то и дело цепляюсь ногами за натянутые фалы, спотыкаюсь, чертыхаюсь. Оля смотрит с сожалением: «неуклюжий». Она — откуда что взялось после пьянок, блевоты и лёжки — скачет олешкой-важенкой, хохочет, болтает, обнимается со всеми. Вокруг — праздник: люди кучкуются вокруг раскладных столиков или просто наброшенных на ящики досок-столов, а притащенные из пустующих квартир пятиэтажек чугунные ванны уже заполнены серебром рыбин в мутной от крови воде. Шкерят, разделывают рыбу, приветствуют друг друга, наливают друг другу, хохочут, кто-то даже танцует. Шныряют деловитые, плохо скрывающие радость собаки, у кромки воды бродят важно чайки — без обычных долгих воплей, приглядывают внимательно.

— Помчали, однако, назад. Вон Колясик машет всеми лапами...

Колян — в нескольких метрах от берега по пояс в волнах, смотрит на нас яростно: он уже выпутал рыбин из части сети, докуда смог дотянуться, перекидал тете Наташе, и она тоже при деле: сидит на корточках перед дощечкой, шкерит. Сеть в ласковых сегодня волнах Берингова моря — пляшет, ходит ходуном. Надо вытаскивать.

Нормальным рыбакам не приходится каждый раз выволакивать сеть на сушу — с лодки выбирают рыбу, сортируют: забирают самок, самцов-горбылей — обратно в море. Нам приходится делать это на берегу.

Мы с Олей упираемся, тянем фал, Коля стоит в воде, выпутывает, что успевает, отбрасывает горбылей под ноги, в волны. Икряных самок перекидывает на берег, в сторону тети Наташи. Их куда меньше, а нам нельзя, чтобы много самцов осталось в сети: снулую рыбу обратно в лиман выбрасывать запрещено, это негласный закон. Никому не хочется вынимать потом из сеток дохлятину, да и чайки наглеют, устраивают пиршество прямо над головами.

Самцов все равно слишком много, и если бы не тетя Наташа, пришлось бы ещё озадачиваться вопросом — куда их? За две недели Олины гости натаскали столько рыбы, что ей под завязку наполнены и мой, и Олин холодильники, и общественный морозильный ларь в коридоре секции. Часть получится раздать приезжающему специально из города народу, но сколько его там будет? А рыбы полно у всех на берегу. Но нынешний улов у нас не пропадет: мы отволокём его к яранге тети Наташи, и она навялит-накоптит нам рыбы-юколы, наквасит голов.

Справляемся, наконец, распутываем и растягиваем сеть, Коля берется за шест и снова шагает в волны. Мы на подхвате — направляем, пропуская через ладони фал. Потом я начинаю собирать разбросанных по берегу рыбин, а Оля подсаживается к тете Наташе и тоже берется за нож. Я помогаю, как умею — в основном, подтаскиваю рыбу, оттаскиваю вёдра с потрохами, меняю воду. Но больше глазею по сторонам, словом, веду себя как самый настоящий тымнэтвагыргын — бездельник.

Вернувшийся Коля только успевает отдышаться, а Оля — разлить по плошкам — сеть наша уже снова ходит ходуном, пляшет.

— Так, Ванёк, я еще одну ходку — и ты полезешь. Хорош балдеть, не на экскурсии, — Коля выворачивает до колен костюм, стряхивает воду.

— Он неуклюжий, — заступается Оля. — Потонет к хуям.

— Я что ли уклюжий? У меня однако вообще мениск. Пару раз заведем и хватит, там и вечер, ещё разобрать все нужно, икру пробить и успеть на автобус. Ты с меньтенышами-то своими договорилась?

— Да, они купят литра три. И Шапокляк остальное, она её банками жрёт. Себе покушать оставим киткит, морозить все равно негде, всё забито.

«Ментеныши» — наши с Олей соседи по секции, молодой опер Саша с женой и двухлетней дочкой. Саша перевелся откуда-то с Татарстана несколько месяцев назад, а жена приехала к нему на лето и сидит безвылазно в комнате, в ужасе от Чукотки и ее представителей в Олькином лице. Оля их жалеет и опекает, таскает им рыбку и ягодку, а с Сашей строга, а порой и беспощадна.

— Не, этот долго не продержится тут, — размышляет она. — Не вывезет Чукотку, слабенький. То ли дело Шапокляк.

Шапокляк, пожилая уже бухгалтерша с хлебкомбината, обитает в секции напротив. Она старая северянка, прожила всю жизнь в Магадане, но за пару лет до пенсии переехала на Чукотку — переманили хорошим заработком, не удержалась. «Деньги копит, жучка колымская», — объясняет ласково Оля.

— Мэчынкы, хорошо, — Колян снова облачается, затягивает под горлом шнурок. — Смотри вон, под мешком, какую я нам вирувир оставил. Красотка!

Ни Оля, ни Колян родного языка толком не знают. Так, отдельные слова и фразы из детства. А где и с кем на нём в городе разговаривать? В кружок ходить при Дворце культуры? Но передо мной любят козырнуть, выпендриться. Я уже знаю, вирувир — нерка. Вот она, здоровенная, тускло блестит серебром на гальке, одна за всю рыбалку.

— Эту домой заберем, а вечером — ыпатык — сварим, целое ведро получится. Только глазками щас закусим, — Оля присаживается к серебряному слитку — выдрать глаз. Сколько раз уже она раньше презентовала мне безглазых рыбин. Что поделаешь — любит, не удержать.

— Хороший ты, Коля, парнишка, — говорит Оля, разливая. — Хороший и добрый. Только камлё маловато.