Белый автобус

В отпуске Комов решил исполнить свою давнишнюю мечту.

Какую? Побывать в Ливерпуле, — на родине Beatles. В школьном детстве он мог об этом только мечтать. А сейчас, слава Богу, мог и позволить.

Почему Beatles?

Комов даже улыбнулся про себя. Вспомнив, как на пресс-конференциях стало модным брать паузу при ответе на сложные вопросы, предваряя ответ фразой, — Хороший вопрос!

Кто-то поймёт, почему Beatles, сразу. Без дурацких объяснений.

А тому, кто не поймёт, у кого — другая группа крови, — зачем объяснять?

Разве что отослать в Клуб одиноких сердец. К Сержанту. Который Пеппер.

Но когда в интернете Комов начал «пробивать» этот туристический маршрут, он с удивлением узнал, что при поездке в Ливерпуль на обратном пути вылет самолёта выполняется только из Манчестера. Из-за чего возникает дополнительная экскурсия по Манчестеру.

Манчестер Комову был неинтересен и нахер не нужен. Всё, что он знал о Манчестере, — это только «Манчестер Юнайтед». Но футбольным фанатом Комов не был, поэтому от этого знания ему было ни тепло, ни холодно.

Комов попытался найти турфирму, которая могла бы предложить только Лондон и Ливерпуль, но так и не нашёл. Будто свет клином сошёлся на этом Манчестере.

Вечером, просматривая телепрограмму, он наткнулся на аннотацию к фильму с незатейливым названием «Белый автобус»: героине, молодой девчонке, надоела тоскливая работа в Лондоне и она внезапно на выходной уезжает в другой город.

Этим городом был Манчестер.

— Это же надо, — удивился Комов, — какое совпадение! А ну-ка, ну-ка!

Переключил на нужный канал, попал как раз к началу.

Фильм оказался безнадёжно старым, шестидесятых годов, да к тому же чёрно-белым. Вернее как, — местами чёрно-белым, местами — цветным.

Причём этот режиссёрский приём Комов не оценил, потому что общий мрачный, депрессивный, унылый настрой происходящего на экране был присущ как чёрно-белым, так и цветным кадрам.

 

...Большое учреждение, зал машинисток. Похоже — конец рабочего дня. Помещение убирают, все уже ушли, кроме одной молодой машинистки в белой кофточке. Она еще что-то печатает, потом устало поднимает глаза вверх, и следующий кадр — её место уже пустует, но над ним с потолка свешиваются красивые женские ноги. Надо понимать — её.

— Ага, — улыбнулся Комов, — работа так задолбала, что впору повеситься.

Героиня выходит из здания. У неё интересное лицо. Как пишут критики — лицо, тронутое богатым внутренним миром, или затаённой, потаённой мыслью.

— Или шизой, — угрюмо подумал Комов.

Девушка идёт по улице. Бесстрастным взглядом её провожают невозмутимые лондонские бобби в своих фирменных шлемах-колоколах.

Она приезжает на вокзал, покупает билет на поезд.

Вагон полон бухих футбольных фанатов «Манчестер Юнайтед», возвращающихся домой после матча их команды в Лондоне.

Утро следующего дня. Серое, неуютное. Покачиваясь с бодуна, и поёживаясь от утренней прохлады, фанаты бредут по перрону.

— Сразу видно, что херово, — посочувствовал Комов.

Навстречу им по утреннему перрону вокзала идёт вереница калек. Одного везут в саркофаге на колёсиках с подсоединёнными шлангами и трубками.

— Доигрался! — цинично отметил Комов.

На пустынной привокзальной площади вдруг появляется бегущая женщина. Она убегает от преследующего её автомобиля. Который всё-таки её догоняет. И трое выскочивших из машины мужиков хватают её, запихивают на заднее сиденье и увозят.

По безлюдной улице бежит одинокий бегун-спортсмен.

Появляется цвет, но тут же исчезает.

Пейзаж чёрно-белый, мрачно-урбанистический.

Героиня стоит на остановке какой-то явно второстепенной дороги. И вдруг появляется большой двухэтажный туристический автобус. Типа тех, знаменитых, что в Лондоне, но белый. Девушка голосует, и автобус, проехав метров двадцать, останавливается. Героиня садится в автобус.

Раннее утро, — а автобус полон людей. Свободных мест почти нет. Героиня вынуждена сесть спиной к ходу движения, лицом к пассажирам.

Тут же одутловатый дедуля лет шестидесяти начинает строить ей глазки.

Комов злится, — Ах ты же тля! И куда ты лезешь, старпёр!

Публика в автобусе достаточно странная: в основном пожилая, солидная, типа — местный истеблишмент, но есть и японка, и пара негров. Их подвозят к большому металлургическому комбинату. Все выгружаются, и начинается экскурсия по цехам завода.

Крупным планом огромные корпусные детали, фрезерные и токарные станки. Огонь, дым, пар, стук, грохот. Раскалённые оранжевые болванки, льющийся жидкий металл.

Закадровая весёлая, незатейливая, танцевальная музыка.

Опять садятся в автобус и едут дальше. Старпёр в судейской мантии с цепью на груди, будто бы увлёкшись своим же рассказом, кладёт девушке руку на ногу.

— Ах ты же старый козёл! — возмущается Комов.

Но девушка решает проблему сама, — Не могли бы вы убрать руку с моего колена?

И пересаживается на другое сидение.

Опять остановка, — опять производство. Тётки ткут ковёр.

Звучит песня местной самодеятельности, — почему-то на немецком.

— Из Rammstein бы лучше что-то спели! — угрюмо подумал Комов.

Далее автобус сворачивает в новые жилые районы. Девятиэтажки. Почти как у нас. Смотреть нечего, поэтому автобус едет в пригород. Очень симпатичные ухоженные, двухэтажные коттеджи, аккуратные лужайки.

На одной — собака радостно хватает подбитого глухаря или тетерева.

На другой — реконструкция почти один в один картины Мане «Завтрак на траве». Не Клода Моне, где народу много, а Эдуарда Мане, где лишь две парочки.

Всё по картине: джентльмены одеты, как и подобает джентльменам, одна дама обнажена полностью, вторая, что подальше, — полу, а точнее — почти.

— Вот это по-нашему! — оживляется Комов. И выражает сожаление, — Могли бы тут и задержаться, остановочку сделать!

Но автобус останавливается возле громадного, помпезного, старинного здания, — Армингтон-холл. В котором ныне — школа для девочек и публичная библиотека.

Хор девочек старательно исполняет для гостей что-то очень занудное.

Далее — портретная галерея давно умерших надутых сычей, и библиотека.

Насупившийся старпёр через губу бросает библиотекарше, — Я знаю, некоторые книги у вас просто омерзительны. Их пишут извращенцы.

И бормочет что-то про Оскара Уайльда.

— Сам ты...! — обижается Комов за Оскара Уайльда.

Героиню начинает интенсивно клеить негр, пускаясь в заумные, пространные размышления, и при этом не спуская глаз с её бедёр, но девушка его игнорирует.

Происходит эпизод, который вызывает у Комова искреннее восхищение. Все туристы садятся в огромный лифт. Еле помещаются, но помещаются. Двери закрываются, но тут же опять открываются. Старпёр выходит из лифта и спрашивает у стоящего тут же у дверей пожилого лифтёра, — А лифт работает?

— Нет, сэр! — бесстрастно отвечает тот.

Хотя, когда все заходили в лифт, молчал как пень.

— Ай молодца! — непонятно чему радуется Комов.

В зоологическом музее тётя-туристка, вылитая мегера, оглянувшись, и проверив, что никто не видит, кривит рожу и показывает язык чучелу шимпанзе.

Затем все оказываются на небольшом стадионе, где им показывают театрализованное представление-имитацию бомбёжки немцами Манчестера в войну.

Взрывы, пожары, сирены.

И вдруг героиня замечает, что на трибуне, где они все сидели, живая только она. Остальные пассажиры — манекены-муляжи.

Почему-то Комову становится страшно.

Поздним вечером героиня одиноко съедает свой бутерброд в какой-то забегаловке.

Идёт уборка помещения.

Звучит голос кого-то из обслуги, — Маргарет, бросай, да пойдём уже!

И заунывная, но весьма философская фраза в ответ, — Если мы не сделаем воскресную работу до понедельника, то в понедельник мы не успеем сделать её до вторника, а если мы во вторник не успеем её сделать до среды...

Комов почему-то впомнил культовую A Hard Day’s Night.

И тут фильм неожиданно закончился.

— Блядь! Ни хера себе! — выругался про себя Комов, — Так в чём же смысл фильма? В чём пресловутый режиссёрский сверхзамысел?

Даже расстроился почему-то.

Специально залез в интернет. Как и предполагал, фильм аж тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года, как раз времён Сержанта. Написано — драма.

В чём драма? У кого драма? У девчонки? У старпёра? У негра? У шимпанзе?

И на хера смотрел?

 

А через два дня, во вторник, Комов услышал про взрыв в Манчестере*.

Двадцать два убитых, шестьдесят раненых.

Перед глазами неожиданно возникла концовка фильма с застывшими, неживыми лицами манекенов пассажиров белого автобуса.

И вдруг Комов понял — это знак.

Не стОит.

Не надо.

Но через минуту сам же себя и устыдился.

Отказаться от давней, еще детской мечты, — как по-живому отрезать, как самому себе наступить на.

Да и какая разница — автобус, пароход, или даже альбом?

Или мотороллер, — как в «Римских каникулах».

Или двухместный открытый мерседес, — как в «Обречённых обручённых».

Важен цвет.

Мечты.

А будет — как будет. Чего уж там.

Вон, и ребята в конце спели: Let It Be...

 

 

*22 мая 2017 года на концерте Арианы Гранде в Манчестере, когда зрители уже покидали стадион, произошел теракт.