Подарочный сосуд

Март, в своей бесконечной и продуманной жестокости, пришёл не как лев, а как промозглый саван. Меланхолия просочилась сквозь щели оконной рамы и осела на паркете. Восьмого марта я вынырнула из сна в пустоту, оставленную Серёгой. Впадина рядом со мной стала скульптурой отрицательного пространства, а простыни хранили едва заметную топографию тела, уже сдавшегося требованиям дня.

На липком кухонном столе, прислонённая к солонке, стояла записка, написанная его привычным грубым почерком: «С 8 марта! Загляни в холодильник». Сами слова, неуклюжий венок из колючей проволоки, притворяющийся нежностью, свернулись у меня в животе.

Моё сознание, существо тупой привычки, вызвало знакомый перечень его прежних даров: одинокую, задыхающуюся розу с лепестками, уже побитыми признанием в небрежности; коробку конфет с начинкой из засахаренного химического воска. Но монотонно гудящий холодильник не предлагал подобных сентиментальных клише.

На самой нижней полке стоял открытый мутный пластиковый сосуд, запотевший от собственного внутреннего климата; сквозь стенки угадывались комки цвета окаменевшей кости, плавающие в желеобразной, амниотической¹ жидкости; их формы намекали на катастрофический биологический коллапс. Они не принадлежали ни к растительному, ни к животному царству в какой-либо узнаваемой таксономии²; это были улики проваленного эксперимента, подношение ботаника с далёкой умирающей планеты.

Я проткнула один из комков вилкой, зубцы погрузились в губчатую, податливую плоть. Аромат раскрылся не зловонный, но глубоко чуждый: мокрый известняк и что-то более тёмное, намёк на богатую железом почву, потревоженную на месте преступления. Это был запах глубинного равнодушия земли.

День в офисном чистилище превратился в тягостное паломничество, в затянувшийся эпизод обонятельного преследования.

Призраки этих погружённых комков цеплялись за меня, как миазм³, придавая тёплому кофе едкую кислинку и превращая добрые пожелания коллег в иностранный язык. Их весёлый щебет звучал как трансляция из другой реальности, той, где подарки поддаются пониманию.

Офис стал просцениумом⁴ разыгрываемого счастья; сам воздух загустел от приторного запаха узаконенной нежности. Коллеги с их транзакционными привязанностями двигались по дню, как яркие рыбки в аквариуме. Их жесты любви были столь же предсказуемы и стерильны, как фильтрованная вода, в которой они плавали. Они обсуждали бранчи, размахивали ваучерами в спа на «день заботы о себе», разыгрывали сценарий домашнего согласия, будто другого и быть не могло. Я наблюдала, как призрак в их сентиментальной машине, произносила положенные банальности и выстраивала улыбку, словно тщательно сконструированный фасад.

Их дары, предсказуемая литания⁵ цветов и сладостей, казались святой простотой, актом безоговорочной веры. Поздравления звучали на языке, настолько чуждом мне, что могли сойти за щёлканье и свист дельфинов.

Я говорила об «уникальном жесте» Серёги, и ложь на вкус была мелом и пеплом. Они кивали, их лица отражали понимание — пустое, безучастное.

Но спектакль не мог заглушить тихий, настойчивый шум внутри меня. Бежевые архипелаги, эти геологические образцы странной Серёгиной любви, колонизировали моё сознание. Они поднимались, как подземные ископаемые, сквозь толщу моей сосредоточенности, перекраивая стерильную геометрию таблиц в топографию чуждого, отталкивающего ландшафта. Я ощущала фантомную тяжесть этих погружённых комков в голове, их биологическую невозможность.

Монотонный гул конференц-звонка превращался в реквием холодильника — саундтрек моей личной, вязкой одержимости. Каждый удар по клавишам был шагом по тропе, ведущей обратно к сосуду, к его мутным пластиковым стенкам и желеобразной вселенной внутри. Ровный гул серверов сливался с басовой нотой Серёгиного холодильника, становился навязчивым фоном, предвещающим возвращение к загадке кухонного стола, к моему приручённому лавкрафтовскому ужасу восьмого марта.

Когда я вернулась, квартира стала диорамой тишины, а отсутствие Серёги — её центральным экспонатом. Сосуд стоял там, где я его оставила, — пассивно-агрессивная инсталляция на формике⁶. Внезапное прояснение, почти нетерпение, овладело мной. Я зацепила кусочек вилкой,  не больше крыла моли, и положила на язык. Ощущение стало оскорблением нервной системы: волокнистая, распадающаяся текстура, вкус без всякого кулинарного намерения, сырой, неумолимый привкус геологии и разложения. Это был акт антикухни. Я выплюнула подарок в раковину — крошечное бежевое преступление против природы — и смотрела на оставшееся подношение как на глифы⁷ мёртвого языка, который меня заставляли расшифровывать.

И тут телефон завибрировал, как внезапное сердцебиение в комнате. Пришло его сообщение с подмигивающим смайликом — почти циклопическим в своём оскале.

«Ну как тебе бычьи яйца?»

И вселенная с сухим резким треском встала на место. Его паломничества в кантину⁸ с бычьей тематикой, фетишизация «трофея поверженного», криптофашистская поэзия корриды — всё сложилось в ясную картину. Это был не подарок, а манифест. Артефакт чуждой мне системы убеждений, настолько чуждой, что пространство между нами превратилось в пропасть.

Смех — звук, который я не сразу признала своим, — вырвался из горла: резкий, отрывистый выстрел не разбавленного прозрения. Смех человека, который наконец понял шутку — и этой шуткой оказалась моя собственная жизнь.

Я собрала сумку, словно проводила хирургическое изъятие собственного существования. Затем достала из дверцы холодильника два крошечных перепелиных яйца в крапинку и аккуратно разбила их в опустевший сосуд. Два желтка смотрели, как не мигающие глаза смайлика.

Рядом оставила последнее послание, выведенное нарочито аккуратным почерком:

Сегодня победил бык⁹.

*****

¹ Амниотической — относящейся к амниотической (околоплодной) жидкости, окружающей эмбрион.

² Таксономии — системе научной классификации живых организмов; в расширенном значении — любой системе распределения по категориям.

³ Миазм — ядовитое испарение; тлетворная, болезнетворная атмосфера.

⁴ Просцениум — передняя часть театральной сцены; пространство публичного действия.

⁵ Литания — ритуальное, монотонное перечисление; в переносном значении — длинный, однообразный перечень повторяющихся формул или жестов.

⁶ Формика — ламинированный пластик (Formica), используемый для покрытия столешниц и мебели.

⁷ Глифы — графические знаки или символы.

⁸ Кантина — таверна, бар (исп. cantina).

⁹ Бык — самец крупного рогатого скота; в контексте корриды — ритуальное животное.

(авт.) Величественный и обречённый герой кровавого, театрализованного публичного ритуала; живой символ, чья смерть обращается в дешёвый сувенир мужественности для неуверенных; поверженный бог культа, чей мощный образ разделывают и подают как доказательство человеческой вирильности; жертва, сведённая к вульгарному гарниру.