Снится мне сон
Снится мне сон. Третью ночь подряд.
Стена старой деревенской избы. Бревна с грубыми зарубками, окладные венцы выцвели до холщовой портянки, а под застрехой они и вовсе угольно-черные. Железные петли проржавели, дощатые рамы рассохлись, замазка крошится, того и гляди стекло, мутное и сколотое, наружу выдавит — в посеребрённую туманом крапиву.
— Ремонта здесь ужас сколько, — во сне соображаю. — Дрель с винтовыми свёрлами нужна, коронки по дереву, скребок, шпатель, валик, кисти. Скотч малярный. Молоток, стамеска, отвёртка, гвозди…
Утром просыпаюсь и думаю: сон это или нет? А на следующую ночь — то же самое. Изба, брёвна, рамы, крапива. И людей никого.
Пошла к врачу. Не хватало ещё свихнуться. Отстояла очередь.
Врач постучал по моим коленям молоточком, измерил давление, рост и вес записал. Выслушал меня, спрашивает:
— Вы когда-либо в избах жили?
— Нет, — говорю я. — Никогда не жила. Жила на вахте в бытовках, в рабочих общежитиях, однажды на корабле неделю жила, когда старый пирс обновляли.
— Понятно, — симпатично улыбнулся врач. — А вот я, наоборот, в деревенской избе родился и вырос. В точно в такой, как ваша. Вас как по имени? (Врач заглянул в медкарту.)
— Вера, — сказала я.
— Вера — хорошее имя, — обрадовался врач, — наше, деревенское. У меня тётка родная была Вера Патрикеевна, перетанцевать её в деревне никто не мог.
Доктор помолчал и чему-то поулыбался, потом откашлялся и посмотрел на меня.
— А охлупень на вашей избе какой был?
— Кто? — подняла я брови.
— Не кто, а что, — весело поправил доктор. — Охлупень — это коньковое бревно.
Врач размашисто развёл руки в стороны:
— Он вот такой! На всю крышу конёк, от торца до торца. Видели?
— Трубу печную видела, с красивой резной крышкой.
— Это же дымник, Вера, — радостно сказал врач. — Только на нашей избе не дымник был, а флюгарка — она крутится, чтобы тяга лучше была. Дед сам смастерил, золотые руки. А вот охлупень у нас был царский — с резной конской головой.
Я пыталась вспомнить конёк на крыше, но перед глазами стояла только бревенчатая стена.
— Нет, не помню я, какой охлупень, — сказала я.
— Жаль, — огорчился врач. — Эта ваша изба прямо копия моей. А цвет у ставень какой был?
— Синий, — сказала я.
— И у нас синий, — сказал доктор. — Синим часто красили, верили, что синий спасает от злых духов. Фу, даже сердце от нервов закололо. Сам-то я давно в своей деревне не был, а вы, Вера, словно ко мне оттуда сами приехали, привет передали. Скучаю я по ней очень, всё съездить хочу. Всё, теперь слово вам даю, что съезжу. В речку бултыхнусь, на зорьке порыбачу, баньку истоплю, на сеновал завалюсь, чтобы звёздочки ночные к груди прижались.
— Красиво Вы говорите, — сказала я, — словно стихами.
— Когда-то и стихи писал, — смутился врач. — У нас такие места, что невозможно не писать. Ускачешь в ночное лошадей караулить, а там совы во мгле ухают; костерок оранжевый запалишь, картошки напечёшь и девчонке знакомой под дедовым тулупом овчинным сказки рассказываешь, а от девчоночьих волос земляникой пахнет — аж голова кружится.
Я живо представила себе эти летящие в ночь оранжевые искры, щекочущие ухо горячие губы и слова, сладкие, как сок густой травы, которая растёт только в детстве.
— Вера, — выразительный голос врача вернул меня в реальность, — вот вам таблетки для сна, по одной на ночь. И зайдите ко мне через недельку, покажитесь.
— Покажусь, — сказала я и пошла домой.
Приняла ванну со смесью душицы и хмеля, выпила стакан тёплого молока с ванилью, приняла сонную таблетку и отрубилась до утра. Изба мне не снилась — то есть вообще. Отработала весь день как положено; вечером — та же процедура с травяной ванной, ванильным молоком, таблеткой — и сон до утра. И опять изба не снилась. И следующую ночь тоже. И вообще, вся неделя прошла без снов.
И тут ночной звонок. А я с книгой засиделась, потом спохватилась, что ещё утром курицу замариновала в чесноке и лимонном соке — перестоит, если на дальше оставить. Пришлось срочно жарить; аромат вокруг божественный.
Ночь, а я цыплёнка табака жую и почти сплю.
— Да?
— Вера, здравствуйте! Простите за поздний звонок, это врач, помните меня?
— Врач? — повторяю машинально, с трудом разлепляя сонные глаза.
Всё-таки заснула над тарелкой. Кляча я.
— Я вам таблетки для сна давал. Помогли?
— А, — я протираю глаза, — да, помогли. Уже неделю ничего не снится, сплю как сурок. А вы как? Не передумали ещё свою избу наведать?
— Сгорела моя изба, Вера, — голос врача дрогнул. — Неделю назад сгорела. А мне только сейчас об этом сообщили. Я спал уже, и вот — такой звонок. Не знаю, что делать. И спать не могу, и поговорить не с кем. Алло, Вера, вы тут?
— Тут, — я отодвинула в сторону тарелку.
— Вы извините, Вера, что так поздно беспокою, — сказал врач. — Живу один, никого рядом. И вдруг этот звонок, что изба сгорела. Я сплю себе спокойно, а избы уже неделю на свете нет. И поговорить про это не с кем, а потом про вас вспомнил — вдруг вы не спите. И позвонил. И зачем-то всё это вам говорю.
— Говорите, говорите, — я заварила кофе.
— Я-то всё думал, что избу под дачу приспособлю, думал, что детишки народятся — им там рай был бы. Но год назад с женой развёлся, — голос доктора прервался. Он немного помолчал. — Родители умерли. Изба меня ждала, я знаю, Вера, она ждала. А сейчас её нет. И больше никогда не будет. Я не могу в это поверить, Вера. Мне кажется, она там, на своём месте, она там. Я не могу думать иначе, понимаете?
— Понимаю, — сказала я. — У меня тоже была дача, старая, одноэтажная, недалеко от Москвы. По наследству мне досталась. Я в детстве там каждое лето пропадала: девчонки соседские, лес грибной, река и песочек мелкий, как в Геленджике. И ещё разросшийся сад — огромные густые яблони и душистая до обморока смородина. А дом весь крупным хмелем увит до конька крыши. Прямо как у Верлена: «Алеют слишком эти розы, и эти хмели так черны». Дура я мечтательная. Мечтала, что вырасту и жить сюда перееду. А выросла — и продала. Теперь езжу, украдкой навещаю, чтобы дом меня не увидел, стыдно же. А сосны и берёзы вокруг такие же высокие, как и в детстве. И пахнет так же — прогретой листвой и цветочным мёдом. И жаворонок поёт, высоко-высоко и непрерывно долго, что и пореветь вволю успеваю, и слёзки горестные высушить.
— А мне теперь даже ехать некуда, — сказал доктор. — Ничего от избы не осталось.
Я открыла вермут, налила и выпила.
Доктор молчал. Где-то далеко в трубке играла музыка. Я налила кофе, осторожно пригубила.
Появился доктор. Голос стал расслабленным.
— Я немного выпил, — сказал он. — Мне один пациент виски подарил, дай бог ему здоровья.
— А я тоже немного выпила, — сказала я. — У дураков желанья сходятся.
— А почему вы дачу продали? — спросил доктор.
— Десять лет подряд в Турции отдыхала, — сказала я, снова наливая вермут. — А на дачу времени не хватало, ну и продала, как обузу. А оказалось, наоборот, она местом моей силы была. Это только потом выяснилось. Вы чай из настоящего самовара в детстве пили?
— Пил, конечно, — оживился доктор. — У нас огроменный самовар был, купеческий. Такой посеребрённый, с орнаментом из веточек. Семейная реликвия. И всё сгорело.
— А я всё продала, — сказала я. — Вместе с дачей, ничего на память не оставила. Только книги детские жаль — я помню, их до дыр зачитывала. Лежала летом на широкой оттоманке с турецкими валиками между окном и дверью веранды и читала запоем. Сказки народов мира, приключения, рассказы о животных, детективы, фантастику. Набирала в саду полную кружку спелого крыжовника, ела и читала.
— А я любил малину с молоком, — сказал доктор. — У нас корова была, пёстрая, а за её хлевом рядки картошки, лука, чеснока и огромные кусты малины, крупной и сладкой. Набирал малины в лукошко, молоко в погребе брал — и даже сахара не нужно было, сласть такая, не оторвать. А книжек я не читал, я в футбол гонял, босыми ногами мяч лупили — и ничего. Уже и не помню, когда босиком ходил.
— Пора спать, — сказала я, допивая кофе, — а то на работу просплю.
— Тогда только один вопрос, — сказал доктор, — можно вашу дачу посмотреть? Бывшую?
— Зачем она вам?
— Предлагаю вам её выкупить, нашими совместными усилиями, — сказал доктор, — вскладчину.
— Но для чего? — ещё больше удивилась я.
— Всё просто, — сказал доктор, — на вашей даче печка была?
— Плита на кухне с дымоходом, — сказала я.
— Помните, как дрова в печке трещали? Как искры стреляли? — спросил доктор. — Как топка гудела? Как печным жаром душу окатывало?
— Да, — увлечённо откликнулась я, — а если взрослые не видели, можно было тайком самой щепки подкидывать и кочергой тыркать, а светящиеся угольки на пол падали, на прибитый железный лист.
— Вот мы с вами и вернём эту печку, эту кочергу, эти светящиеся угольки, — сказал доктор, — все детские книжки, спелый крыжовник, чёрный хмель Верлена, всю эту скрытую силу.
Я была ошеломлена и молчала.
— Вера, у меня родилась мысль, — наступал на меня доктор, — давайте завтра поужинаем вместе?
— А это-то зачем?
— Чтобы выпить на брудершафт и перейти на «ты», — сказал доктор.
— Тогда у меня есть условие, — сказала я, — за ужин платим пополам.
— Вскладчину? — понимающе спросил доктор.
— Да!
— Хороших вам снов, Вера, — пожелал доктор, — и спасибо, что выслушали.
Я отключила телефон и пошла спать. И мне приснилась изба. Но только абсолютно новая — с сияющими окнами, блестящими ставнями и горящей медью крышей. А на ней охлупень с перекрёстными конскими головами, нежно касающимися друг друга резными шеями.