Городок мой А. Ягодники и Рыболовы

Оля несется через базу, в балок, сметает всё на своем пути — пластиковые бочки, корыта, цепляется ножкой-былинкой за фал, тянет за собой по гальке груз, рыжую железину от вездеходного трака, выпутывается, каркает чаячным взрезающим слух матом.

Бригаду пиратов Белякина, бесстрашных, но потерпевших каждый своё личное кораблекрушение людей, — как прибоем смыло. В пределах видимости — ни одного. Бригантина «Ольга» с косыми от ярости глазами-чёрными-парусами наводит на них ужас.

Один только Капитан, Семен Васильич, примостился на досках причала, подставляет нежаркому, но доброму солнышку коричневую, сходную с перележавшей февральской картофелиной морду, всю в лучиках, щёлочках и буграх. Покуривает сладенький персональный табачок, доволен всем.

— Где Толя-то, Василич? — я подхожу, мы здороваемся. Мы старые друзья и соседи.

— Ты скажи, чо доча моя полоумная орёт опять? Просвистела мимо, даже не поцеловала.

Олю Василич называет «дочей» любит её, похмеляет и кормит конфетами. Толю — уважает, но недолюбливает. Толя однажды в гостях у ценящего, как всякий старый мореход, порядок, Василича, стырил с полки стограммовый флакон противоангинного ингалятора на прополисе, расковырял ножом горлышко, спустил давление и выпил через коктейльную трубочку. Капитана именно трубочка потрясла и возмутила больше всего.

— Аристократ хуев! — жаловался он мне. — Ваня, ладно, я всякого видал, с этого дела не такое люди творят. Ну, махнул там, не глядя. Но он же коктейль сидел сосал! Ещё поди и ноги задрал на мой столик...

Я тогда кивал-помалкивал. Как человек, расковырявший однажды горло у флакона дарёной японской туалетной воды Yohji Yamomoto, — что мне тебе ответить, капитан? Что сто грамм настойки на прополисе, пожалуй, приятней и полезней отдушек и брендовых ароматов? И что мягкая алюминиевая бутылочка удобней и безопасней в трясущихся руках, не то что тяжелый стеклянный дизайнерский бутылёк? И что соломинка — разумное решение, не расплещешь.... Нет у меня морального права осуждать Толяна. Где он, однако? Жив ли?..

Капитан, однако, продолжает покуривать, щурить харю, и новостями делиться не спешит — балдеет от момента. Только пошевеливает мохнатыми ушами из-под просоленной, некогда белой фуражки с крабом и помеченной бакланами надписью «Сочи-2018». Слушает дочкины вопли ярости, балдеет.

Оля в балке бушует: чо-то сметает, швыряет, роняет, опять орёт про ландорики.

— Зря надрывается, Белякин в городе со вчера. Сегодня с утра там провиантом загрузились, он сам меня с причала отправил. А Толе я контрабандой литряк привез, он его молчком в забродник сунул и поскакал в тундру.

— Даже делиться ни с кем не стал?

— А с кем делиться-то, Ваня-друг? Забулдыги одни. В этом сезоне Белякин только конченных и смог набрать, Толя не в счёт. После прошлого года кто к нему пойдёт ещё? Очкуют....

В прошлую путину белякинская артель рыбачила вот так же в Гнилой Бухте. Год вышел совсем плохим, рыба не шла — так, себе на пожрать. В сентябре решили сниматься, народ разбежался, у Белякина остались самые верные — Толик и Олькин брат, Илья. Всё основное с базы вывезли шхуной, остались мелочи и перегнать моторку, которой ставили сети.

Они втроём до ночи ждали шхуны, погода портилась, связь не ловила. Они не знали, что мчсники передали для всех маломерок штормовой прогноз и закрыли выход с причалов. Но понимали, что шторм будет так и так, и что когда начнётся — им куковать тут дня минимум три без ничего. Всем троим хотелось в город, Толя настаивал, Белякин упирался, Илья молчал как всегда, но был, конечно, за Толика. В итоге решили идти на этой несчастной «Казанке», пока не сильно болтает. Рассчитывали, что по пути встретят шхуну.

По пути шторм разыгрался во всю прыть, их пару часов болтало вдоль берега, потом лодку притопило на мелководье, они ещё попробовали ее закрепить, чем было, выгреблись на берег без ничего — рядом нашелся балок, тоже чья-то база, уже оставленная. И из которой люди поразумнее наших успели вывезти всё, кроме мешка соли. Трое суток они прожили в этом балке.

Первые сутки прошли вообще нормально, рассказывал мне Толян — ну, трясся их домик из плавника и толи, как избушка канзасской девчонки Элли. Потом шторм утих, как не было — он был каким-то аномальным, лютым, но кратковременным. Стало скучно, никто не приплывал спасать. Второй день они искали притопленную лодку, там в баке должна была быть, вроде, какая-то жратва и — как надеялся Толян — курево. Из всей троицы он был один курящий. Лодку не нашли, её, видимо, снесло с места их кораблекрушения, но хоть провели день за заботой. На третий каждый занялся своим.

Белякин лежал на нарах и нёс пургу — он, хоть и прожил долго на Севере и много повидал, оказался к этому всему не очень готов. Поэтому, рассказывал мне Толя, начальник лежал и пуржил про всякие там документы, ГСМ и ключ от сейфа, спрятанный в унте в холодном складе. Илье и Толяну, как людям здешним, было вообще почти не грустно. У Ильи чудом уцелел, хоть и промок, телефон-балалайка, он его высушил, тот чудом заработал. Связи, конечно, не было, зато было штук пять треков какого-то дикого рэпа — ими олин братишка и наслаждался. 

Толян же отчаянно страдал без курева и потому бродил часами по окрестностям, ковырялся под сваями балка, искал окаменевшие и просоленные окурки, попутно находя артефакты типа обточенных морем кусков стекла, ссохшихся птичьих лап, каких-то когтей и амулетов. Те из них, что он не успел раздарить, он мне потом показывал. Божился, что не врёт, и что все было найдено тогда, в той экспедиции за окурками.

На четвертые сутки их спас городской мужичок — приехал втихаря чутка побраконьерить для своего лабаза. Прибалдел, конечно, когда несшийся к нему по берегу Толян первым делом попросил сигарету. «Если б он некурящий оказался — я убил бы его прям там, Ваня, клянусь...».

Белякин в городе сразу слег в больничку с кризом-стрессом: ему и правда могло прилететь от закона нешуточно, как ответственному лицу. Но пронесло. Толя с Ильёй пошлялись-побухали с неделю, сочиняя по злачным местам городка байки, как они собирались с голодухи съесть своего бригадира, и уже даже кит-кит от него отъели. Потом, что делать, пошли шабашить в порт на контейнеры.

А у Белякина с тех пор начались проблемы с кадрами, сработали слухи и суеверия. Пришлось в новый кон набирать где попало самый сброд, конченых. Один только Толян вписался вновь безоговорочно на борт. Сказал: «Белякин везучий». Потребовал только, чтобы и Ольку с собой — поварить. Но тут уже отказался наотрез бедолага-бригадир. «Нет, Анатолий, я её ландориками с того раза сыт до сраки». Олю он один сезон уже брал на готовку, она управлялась с размахом: ведрами варила кетиные головы, выжрав предварительно глаза, жарила толстомясые лепешки-ландорики и мутила бражку в бочках для засолки. В свободное время лютовала и оскорбляла.

— Васильич, папа, его нету тут!... — Олька бежит, бидончик бьёт по жопке, бедная наша голубика.

— Васильич, — я не выдерживаю тоже. — Чо ты молчишь столько времени? Изоралась вон вся.

Капитану нравится быть таким — строгим и мудрым, но весёлым, как Робинзон из мультика «Мореплавание Солнышкина». Было дело, Капитан рулил огромными океанскими лайнерами, прошёл и северные моря, и эти ваши тропики. Потом был лоцманом в большом порту — с уважением от всех заходящих в порт капитанов и полным шкафом благодарственного заморского пойла. Теперь он дома, где родился, там сгодился, а кто знает «реку-море», тому и тут нет цены до самой смерти. Водит шхуну с четырехтактной «ямахой» и рубкой на пятерых, на окошко к нему прилетает ручная чайка Филипп, а Толя-сосед крадет у него на опохмел ингалятор.

Капитан указывает пальцем. 

— Часа два как ушёл. И Ольга как раз прооралась, не пригробит его теперь сразу. И отдохнуть успел пацан. Только, боюсь — мошка уши ему пообьела. Там распадочек, сыро, там эта гнусь вся пасётся щас.

— Его там сожрали уже небось.

— Неее. Так, пообглодали. Он привычный.

— А остальные где?

— Так я бригаду в тундру отправил, Толика искать. Но они тупые, Ванёк. Они вон туда все ломанулись, а Толик — вооон туда. Илюха один за шхуной прячется, боится сеструхи. И правильно, у него тоже контрабанда, но кит-кит. Но он хитрожопый, на сетях. Эти в море лезть очкуют, а он зашёл, дело сладил, глотнул, освежился...

Илья стоит за корабликом, по грудь в волнах в своем забродном костюме. Увидел, что мы смотрим — машет, подает знаки. Подходит Оля — устала, наоралась, даже слегка запыхалась. Расстегивает ремень, ловит за спиной бидон — так и таскалась с ним. 

— Василич, возьмешь ягодку домой? Там уже почти варенье, вся стряслась, куда такую. Сахару сыпанешь, надавишь.... А ты чо там скалишься и машешь, жопа? Выродок, позор семьи, брат называется. Пошли, Вань, Толяна найдём.

Толика мы находим быстро, он и не уходил далеко, терпежу не хватило. Приметил укромную ложбинку, привалился к кочке, хлебнул раз, пожевал ягод, хлебнул ещё — и упал навзничь. То ли счастливый усталый турист, то ли подстреленный боец. То ли зомбак из сериала — обожрали ему не только уши. Оля даже не склоняется к любимому — пинает в бок измочаленным разбитым чоботом.

Любимый мычит, садится на задницу, озирается. Видит и узнает нас — сразу начинает улыбаться. Он умеет это так, что никакой ругани и убийств в ближайшее время не будет. У Толи вся рожа изрезана шрамами и рваный, криво сшитый рот, но улыбка — сахар, моржовая кость. 

— Скалится, говно береговое. Китовые кишки. — Оля подбирает в ногах мужа бутылку, оценивает. — Скалится. Я тоже до сорока почти скалилась да захлопнула потом. И у тебя посыпятся, будешь так себя вести. Выпил три капли и валяется....

Толя всё улыбается, проводит темной ладонью по лицу — вместе с потом и присохшими трупиками насекомых ползут со скул ошметки изъеденной кожи.

Я тоже начинаю отбиваться, отмахиваться: толина поляна накрыта черной кисеей гнуса. Бьют слёту, мгновенно вгрызаются.

— Слушай, мы полдня бродили, нас вообще не жрали же. Почему так, Оль?

— Потому что нехер в тундре валяться. В тундре надо бегать. План такой, короче. Щас до базы. Рыбки нашкерю, папа Василич вечером привезёт, продадим ментёнышам. А пока тем же путем через Верблюжку. Час и дома. Чо по волнам болтаться. У нас вон еще, сколько? Граммов семьсот примерно.

И грибы наши по дороге, чо, забыл? Грибы наши там щас вымахали – не узнаешь.