Городок мой А. Ягодники

Идём в тундру. Идти нам — не дальше самого дальнего магазина, торгующего секретно ночью запретным бухлом и просрочкой. Но нам сейчас — в другую сторону и за другим. Подняться по корявым лесенкам на пару уровней, обогнуть Верблюжку, еще чутка проковылять вверх по ржавому облезлому и мохнатому, в зелени местами, скальнику. Спуститься мимо «Орбиты» — закинутой давно трансляционной станции, пройти тропой мимо теплиц. Теплицы упорно много лет делает местный чукот, его все уважают за упорство: ничо не растёт, но старается. И вот — мы в тундре.

Я хожу быстро, Оля торопится за мной, еле поспевает, ругается. Пристроченный поясным ремнем белый бидончик из-под майонеза лупит по тощей ляжке. У Оли миссия, даже две: показать мне тундру и набрать бидончик голубики, чтобы, вернувшись домой, продать его молодой жене молодого соседа-опера, приехавшего по каким-то заманухам служить службу на Север. 

— Ребенку два года, сидят, не вылазят, всего боятся, так хоть ягод поедят, — размышляет Оля, искусно перемещая ножки-палочки в фирмовых джинсах через преграды на пути. — Чо там, рублей 600 на два флакона, им вообще мизер. На сигареты не будет, сигареты пусть Толя копытит. Рыбы всяко привезёт, они тут внизу, пробуют. А мы без увлечения, по кит-кит. Муки полно, погранцы навалили в каледор, блинов нажаришь, морошки вон в термос наберём, надавим...

На третьем этаже нашей общаги квартируют молодые контрактники-пограничники, охраняют границы страны. Пацанам дают пайки, большие, северные, но еще и кормят по месту дислокации. С пайками этими им геморрой — ладно, тушенка, консервы, сливочное масло в алюминиевых банках, какие-то там голубцы. Но готовить им лень, и не умеют, и некогда. А в пайках ещё — пакеты муки, крупы, огоромные жестянки с какой-то картошкой-капустой. Пробовали банчить этим местным винтернете — местные их наругали и пригрозили. Вы чо, мол, и так вам платят нормально, щас вы ещё будете нам свою консерву сдавать. 

Кто похитрее, приспособился, видели потом эти банки в селах по магазинам и в рыбацких артелях. А муку они просто выставляют в общий коридор — ешьте, не жалко. И крупу. Ячку, кукурузу — ещё один наш сосед, бывший дубак из ИВСа Сережа здорово намастрячился делать из неё типа бурбон и продавать бывшим коллегам.

В тундре первым делом нам попадаются грибы — пока ещё маленькие, но красивые, разные, чистенькие. 

— Не бери их, — просит Оля. — Обратно пойдём, заберём, хоть вырастут кит-кит.

Грибы в нашей земле растут натурально на глазах, но застать это действо глазами не получается, я пробовал в детстве — фигушки. Сидишь в засаде, выжидаешь, ничего не происходит, только отвернулся, зазевался — и вместо маленького солдатика в касочке, еле видного из кочки, высится уже наглый большой генерал, фуражища набекрень. Но всё равно — чистый, без червей.

Собираем ягоду. Оля делает это быстро, сортирует не глядя, ссыпая в разные плошки — набравшую силу лопающуюся голубику, твердые и красные ещё морошки, белобокие брусничины. Лето здесь стремительно, и всем цветам и плодам плевать на учебники биологии — все торопятся успеть. Это там, где-то далеко, на Алтае хотя бы, уже переживают — ай-яй, середина августа, скоро и купаться нельзя будет. Банки пастеризуют, закатки закатывают. Скоро этот, Яблочный спас. И вообще. А наше тутошнее лето только-только на взлёте.

Я валюсь на живот, носом в зелёные кустики-ёлочки, увешанные черными драгоценными бусинами. Шикша. Ловлю губами, ем, пью.

— Ты оленью-то ягоду не собирай, чо с неё, потом перебирать сидеть, вода одна, — Оля ворчит для вида, уже не беспокоится: голубики набрали, хватает, есть пара сигарет и хлебнула втихаря из заныканного в камлейке фунфырика. Мне не предложила и я не в обиде.

Оля устраивает надежно в кочках наше богатство — бидончик, плошки, покачивает — держатся? Валится рядом, локти вперёд — впередсмотрящий. 

— Курить давай. Курить хочу. — пока я выуживаю из клапана куртки сигарету, — шарит вокруг по путанице не то трав, не то деревьев, выдирает что-то, обгрызает шкуру, мнёт во рту.

— На, похрумкай, у меня-то зубов кит-кит.

Я глодаю не то корень, не то луковицу, во рту сладко и вкус железа. Я точно грыз такое в детстве, вспомнить не могу.

— Оля, это чо?

— А хуй его знает, не помню, — красно-синим от ягод пальцем с черным битым ногтем она аккуратно копает ямку, ввинчивает в грунт докуренный до фильтра бычок. — Вообще, тут — хуйня одна. Засрали тундру.

Оля — ламутка, и в Ламутском, откуда она родом, тундра уж всяко круче здешней. Со всеми издержками типа вездеходных долго заживающих шрамов. Отец — почётный оленевод, без всяких шуточек, она даже показывала мне замусоленный цветной журнал с его фото на обложке.

Во время царствования Абрамовича ему, как почетному, дали большой коттедж в поселке под Анадырем — на всю семью. Но семья оказалась слишком большой. Это Чукотка. Ольке дали квартиру-однушку по какой-то гуманитарной поддержке КМНС — она в две недели её пробухала, и пока передовая общественность и чиновники округа думали, как ей помочь — послала их всех в тень и вышла замуж за магаданского Жоржика. Приехавшего на земли её рода делать бизнес. Жоржик увез её в Магадан, сдувал пылинки — Оля ходила в мехах и самородках, и даже окончила парикхмахерское училище. Но все пошло не в оленя корм, пошло прахом и училище, и Жоржик — Оля вернулась домой с набором инструментов для стрижки и цветной фирменной простынкой для завёртывания.

Этот набор она хранит и бережёт и даже обещает меня подстричь однажды по люксу. Но — нет. За полтора года дружбы так и не срослось. То трясет с бодуняки, то уже по третьему кит-кит приняла — не до стрижек.

Жоржика тоже можно понять — Оля была невероятная красотка, когда они познакомились. Я видел фото в паспорте в 16 лет — а с тех пор она его не меняла — подтверждаю, красотка. Других фоток в подтверждении у Оли не осталось, хотя в девяностые Жоржик водил её по всяким магаданским элитным местам, и они там щелкались и полароидами, и кодаками. Но Олька вернулась на родину, с ворохом этих фоток, филировочными ножницами и цветной тряпкой для заворачивания — и её новый возлюбленный, Толя, лютый чукч, — в первый же удобный момент вынес все эти фотосвидетельства и расстрелял из ружья.

Оле в итоге вместо просранной квартиры дали комнату в общаге — мы с ней соседи. Сейчас, правда, и комнату грозят отобрать, за неуплату всего, попрание и вообще.

— Оля, и чо потом?

— Да насрать. Дадут койко-место. Катьке вон, сестре — дали койко-место в «Пентагоне». Их там щас пятеро на нём.

Мы валяемся на пригорке, за спиной у нас то ли город, то ли нет, справа — тундра до горизонта, а слева тундра кончается — и здесь мы видим, за кромкой берега — то ли лиман, то ли великую реку, то ли залив Онемен. 

— На, пожуй, — Оля не умеет валяться без дела, пока я там думал и размышлял про койко-места и моё место в этом мире, она отсортировала нашу ягоду, насыпала в пивной пластиковый стакан то, что домой не понесёшь, — угощайся.

Я ковыряюсь в разноцветных, с множеством запахов чукотских конфетках, выбираю, давлю губами. Оля смотрит вдаль, вниз — там, за петлями луж, ручьев и речек, на кромке залива копытит насущное сейчас её любовь, Толян.

— Смотри! Сёмен Васильич, блядью буду! Васильич на шхуне!

Я, слепошарый, вглядываюсь, щурюсь, давлю пальцем глаз для фокусировки — точно, под берегом мотается маленький кораблик, а по берегу бегают-снуют маленькие человечки. Ты, блин, врушка, Олька, мы не просто так тут. 

— Чо, помчали? Щас с горы сбежим, через лужи, с Васильичем до причала, а там вместе за сотку на тачке! И рыбы у Толяса заберём! И вообще!

Она уже не слушает — бежит вниз на этих своих суковатых ножках, поддергивая жеванные в гармошку джинсовые штанины. Ягоды не забыла: закрученный наглухо бидон пляшет, поддаёт по тощей заднице. Я сгружаю в рюкзак плошки и баночки, волокусь следом. Спускаться хуже, чем подниматься, всегда так. Плоский, мертвый камень ползёт под ногами, живая мохнатая зелень этого лета слетает с него шкуркой, сочится, скользит.

Мы сбегаем вниз. Я смотрю на Олю — этой скелетине даже не надо отдышаться. 

— Помчали?

— А мы успеем? Подбежим, а они отчалят.

— Ты долбоёб слепой? Смотри. Он им сеть тянет, еще час провозятся, мы как раз. Тут осталось кит-кит и пойдем по меху.

Мы идём по меху — по уютно чавкающим ярким кочкам, под шкуркой которых уже не сыпучие блинчики, а больный, твердый камень, который ещё долго не умрёт. Кедам моим капец, в них чавкает и я до жопы устряпан в грязи, которую вроде бы и не замечал по дороге. Оля — смотрю, ничего — почти чистенькая. Она перехватывает взгляд.

— Ты неуклюжий.

Мы уже идем вдоль берега, по хорошей, утоптанной тропке. Уже мне видно: у сработанного из нескольких палет и покрышек причала притулилась «шхуна» Васильича. Несколько человек в забродниках тянут, тащат, распутывают сеть, но видно — работа окончена. Их видать, будто они вот-вот совсем рядом, но идти нам ещё минут двадцать. Оля всё рассматривает снующие у кораблика фигуры — не видит своего возлюбленного, и начинает всю дорогу бубнить-бормотать.

— Я этого Белякина щас ушатаю, суку. Пирожки тебе, ландорики. Щас я из тебя ландорик сделаю, псина. Лапа, блядь. Собачья нога. Ваня, там Толяса нет, ты понял? Ну, Белякин, тебе пиздец.

Белякин — хозяин артели, куда третий год Толик подписывается на путину. Как по мне, так святой человек. В свои кампании он брал всегда удивительных людей — там был и бывший прокурор откуда-то с Сахалина, и раскоронованный вор с Камчатки, и всякая местная гопотота. И все пахали, все ловили рыбу. Как они там умудрялись уживаться — удивительно, тем более, что всегда были трудности с оплатой. В приличный год он мог расплатиться икрой — и какой-то загадочный неформал из Ярославля увозил в Ярославль 150 кг икры. Далее вопросы к Ярославлю.

Продолжение в следующей серии))