Конец света (наказать виновного). Часть 3

С одноклассницей Катькой Генриетта стала дружить совсем недавно. Сошлись они на странном и хрупком совпадении: обе были два раза замужем. Но если Генриетта несла в багаже развод и вдовство, то Катькины мужья сбежали от неё быстро и резво из-за того, что Катька любую сумму, потраченную на еду, считала выброшенной на ветер и старалась есть всё самое дешевое, даже подпорченное, не обращая ни малейшего внимания на вкус и здоровье ЖКТ. Ей самой подобное наплевательское отношение к себе почему-то не аукалось, но мужей она довела до гастрита и язвы, после которой они оба предпочли разрушить семейный очаг и умчаться к мамам, а потом и к новым жёнам, понимающим, какую огромную роль в любой жизни имеет вкусно наполненный желудок. Катькины сыновья (по одному на каждого мужа) тоже старались не появляться дома и жили то у отцов, то у Катькиной мамы, которая готовила хоть и плохо, но съедобно и не опасно для здоровья. Генриетта, узнав о такой лихой Катькиной судьбе, сначала одноклассницу пожалела, но позже, увидев с каким удовольствием та живёт свою полуголодную, одинокую жизнь, да ещё и с упоением обустраивает засаду для новых кандидатов в гастритчики, поняла, что Катька ни в коей мере не жертва, а довольная жизнью дама, которой, почему-то вот такая болезненная ситуация очень по нраву.

Жизнь научила Генриетту людей не судить и не осуждать, а также не давать им «полезные» советы. Такое поведение Катьку приятно изумило и обрадовало (кто только не пытался вразумить Катьку!), а потому одноклассницы полюбили встречаться друг с дружкой пару раз в месяц, чтобы всласть почесать языки о свежую сплетню.

Когда они встречались у Генриетты, она готовила скромный ужин, учитывая лишь свои желания, понимая, что Катька съест абсолютно любое блюдо, почти не заметив его вкуса. Но когда хозяйкой была Катька... Генриетта предпочитала плотно поужинать перед визитом к подруге, а в гостях пила лишь чай (правда и его Катька умудрялась испортить, заваривая одну и ту же заварку не меньше пяти раз). Но этим спитым чаем нельзя было отравиться, по крайней мере!

Тем вечером, сытая и довольная Генриетта предвкушала этот самый почти бесцветный чай и «вкусную» беседу на темы разные и волнительные. Но, к её изумлению, на кухонном столе стояли не только чайные чашки, но и тарелочка с тонкими ломтиками вяленой осетрины, маслёнка и нарезанный хлеб (чёрствый, чуть ли не сухарь).

— Угощайся, подруга! — пригласила Генриетту Катька и почему-то засмущалась.

— Ого! Откуда такая роскошь! — удивилась Генриетта и решительно намазала кусочек хлеба маслом, потом положила на бутерброд несколько ломтиков рыбки, налила в чашку чай и лишь потом вспомнила, что даже руки забыла помыть.

Надо сказать, что Генриетта любила рыбу также самозабвенно и искренне, как и творог со сметаною, а может даже больше. И всегда рвалась на «рыбно-икорные» поезда, попасть на которые можно было лишь путём обмана, подкупа и наглой лести.

— Угостили, — ответила Катька и, сказав, что она этой рыбы уже налопалась и смотреть на неё не может, пододвинула тарелочку к Генриетте, которая, хоть и была сыта, от осетринки отказаться не смогла и съела всю.

О чём говорили подруги? Чьи кости перемывали? На что жаловались? Это уже не важно. Хороший был разговор, тёплый. На этом и довольно о нём.

А утром Генриетте Романовне стало очень плохо.

— Ох, наверное отравилась рыбой, — простонала Генриетта и с трудом дошла до туалета, откуда выйти смогла очень не скоро. 

Генриетта Романовна лечиться не любила и не умела, а от бунтующего желудка и фонтанирующего кишечника знала два средства: пожевать сухую заварку и проглотить несколько горошин чёрного перца. Так она и жевала и глотала дня три, не желая признаваться себе, что дело начинает пахнуть врачом или даже больницей. Когда же это простенькое лечение не помогло, когда температура всё росла и росла, а слабость накатила такая, что Генриетта уже и до кухни не могла дойти, она испугалась и позвонила Светочке. Та сначала мать отругала, потом быстро вызвала знакомого терапевта, а тот, не тратя ни минуты (у Генриетты от обезвоживания уже и глаза ввалились), вызвала скорую, и Генриетту отвезли в инфекционную больницу.

— Подозрение на сальмонеллёз. Что ели перед тем как стало плохо? Яйца? Мясо? Рыбу? Эти продукты остались? — строго спросил Генриетту мрачный доктор, а она честно ответила, что ела и колбасу, и рыбу, но всё уже закончилось, всё было в ней («Было, да вылетело со свистом», — попыталась пошутить Генриетта, и на этом силы её закончились.

— В бокс её, капельницу, быстро! — велел врач, и Генриетта, успокоенная помощью, впала не то в беспамятство, не то в лёгкую дремоту.

Очнулась она уже ночью. Поняла, что жива, что сил также нет, что в боксе она одна и что ей почему-то немного страшно. Генриетта немного постонала, а потом провалилась в тяжёлый сон.

***

— Что, бабонька, худо тебе? — до омерзения бодрый и визгливый голос ввинтился в Генриеттину голову. — Чего обожралась-то, бабонька? Яиц небось? Говорят эта самая пакость в них и живёт!

— Нет, — простонала Генриетта и с трудом открыла глаза. По боксу сновала толстая бабка в грязном белом халате и, поминутно спотыкаясь о ведро, расплёскивая воду, энергично тёрла пол.

— А чего тогда? Кто ж тебя обкормил, а? Вон как тебе худо! — довольно произнесла бабка, а Генриетту начало подташнивать.

— Колбасу ела домашнюю и рыбу. Не знаю, на что грешить, — неохотно ответила Генриетта.

— Не знает она! А кто знает! Эх, бабонька, как же тебе худо!

— Да что вы заладили, худо, да худо! Просто отравилась немного, — Генриетта хотела бы разозлиться, но сил на эту не жизненно важную эмоцию ей не выдали. — Вот подлечат меня и...

— А хочешь наказать виновного? — неожиданно зашептала бабка Генриетте в самое ухо (и как она так быстро подскочила к кровати?).

— Какого виновного?

— Эх, ты, дура больная! Колбаску-то и рыбку ты не сама готовила, так? Продал кто или угостил?

Генриетте стало не по себе. Эта странная уборщица ясновидящая, что ли? С другой стороны, всё же очевидно! Чему тут удивляться?

— Колбасу на рынке купила, а рыбой подруга накормила, — простонала Генриетта, чувствуя, как её внутренности сворачиваются в каменный узел, рассыпаться который сможет только рвотой, на которую, опять-таки, нет сил.

— Ну вот видишь! Они там сейчас чаи гоняют и в ус не дуют, наверняка веселятся, а ты тут кишки норовишь на пол выплеснуть! Разве же это справедливо, а? Так хочешь наказать виновного? Того, кто тебе сюда путёвку выписал?

— Да, — простонала Генриетта, желая, чтобы эта бабка просто оставила её в покое. Никого ей не хочется наказывать, ей хочется дышать спокойно и есть, пить без страха!

— Ну, тогда слушай один простой ритуал!

И бабка быстро, но отчётливо забормотала прямо в Генриеттино ухо.

«Вот зараза! Хоть бы поскорее заткнулась и ушла!» — подумала Генриетта, даже не пытаясь понять, что же там бормочет эта полоумная.

А бабка не унималась и тягучие, непонятные (бабка тараторила так быстро, что все слова вливались в одно единственное слово) речи всё изводили затуманенный болезнью мозг Генриетты.

— И запомни! Ты наказываешь не конкретного человека, не того, на кого думаешь! А виновного! Поняла? Это вроде бы как ты пошла и заявление в милицию накатала, а там уже начали разбираться, кто, почём и почему. А потом, значит, самый главный суд решение вынесет и сам решит, какое наказание применить. Ты на всё это повлиять никак не можешь! Усекла?

— Усекла, — прошептала Генриетта и попросила:

— Врача позовите, пожалуйста, что-то мне хуже делается.

И тут же Генриетту вывернуло на свежевымытый пол.

— Тьфу, пакость! — разозлилась бабка и снова энергично заработала шваброй.

***

Генриетту выписали через десять дней. Обессиленная, бледная, измождённая, она сидела в кресле и, просто смотрела в окно, ожидая, когда к ней вернутся былые силы и бодрость. Дочка, к Генриеттиному радостному удивлению, показала себя идеальной сиделкой и подругой. Выполняла любые материны прихоти, читала ей вслух, а также готовила лёгкие обеды и ужины и даже достала какие-то диковинные витамины, которые стоили столько, что узнав эту страшную цену, любой человек был просто обязан подняться хоть со смертного одра.

То ли витамины подействовали, то ли Светочкина забота, то ли организм Генриетты был силён и плевать хотел на всякую инфекцию, но в себя Генриетта пришла довольно быстро. Воспрянула духом, вышла на работу, и её жизнь потекла так же спокойно и почти счастливо. Почти? Конечно! А покажите-ка мне живого человека полностью довольного своей жизнью! Таких почти и не водится!

И закончилась бы вся история, и не было бы конца света, если бы не хамское поведение двух подозреваемых: подруги Катьки и продавщицы Люси. Катька, увлечённая новым романом (попался ей кавалер то ли глупый и ненаблюдательный, то ли такой же безразличный едок, как и она сама), позвонила лишь раз. Ахала, конечно, желала всяческих благ и здоровья, но когда Генриетта намекнула на сальмонеллёзную осетрину, страшно обиделась и бросила трубку. Продавщица Люся тоже сделала невинные глазки, когда Генриетта попыталась её расспросить про злосчастную колбасу. Не лежала ли она в опасной близости от чего-нибудь заразного? Не потому ли Люся не захотела торговать ей там, где и было положено, пройдя перед этим строгий контроль? Люся тоже обиделась и сказала, раз такие подозрения, раз такой навет на неё при всём честном народе, то и не будет она больше снабжать Иду Романовну отличными домашними продуктами!

— Напугала! — разозлилась Генриетта и купила творог и сметану у Люсиной соседки.

Дома она обнаружила, что продукты эти не так хороши, как Люсины, но у Генриетты и мысли не возникло идти мириться! Что она, не найдёт то, что ей нужно во всём молочном ряду? Хоть этот факт и не имеет отношения к повествованию, скажу, что в следующий поход на рынок Генриетта, положившись на внутреннее чутьё, посмотрела не на молочные продукты, а на их владельцев. И выбрала в свои поставщики мрачного усатого дядьку, обратив внимание на идеальную белизну его нарукавников и чистоту рук. И не прогадала, надо сказать. Впрочем, это абсолютно не важно! А важно то, что Генриетта, разозлённая поведением и безразличием «подозреваемых», решила наказать виновного, благодаря которому она потеряла столько сил, времени и, конечно же, денег (болезнь — особа прожорливая).

К своему удивлению она поняла, что помнит слова той самой бабки настолько точно, будто бы заучивала их несколько дней!

«Перво-наперво возьми новую свечу, булавку и один метр бечёвки, а также блюдце и стакан», — вспомнила Генриетта и решилась.

Ритуал действительно оказался очень простым, лёгким и каким-то абсолютно не серьёзным. Генриетта сделала его, посмеиваясь над своей наивностью и глупостью.

— Идиотизм, конечно! Но что я теряю? Ничего! А вдруг сработает? Вот забавно будет! — сказала Генриетта сама себе и с нетерпением начала ждать наказания. Не своего, конечно, а виновного. Кого именно, вот, что было особенно интересно! Кто же виноват в Генриеттиной болезни? Катька или Люся?

Дни проходили, складывались в недели, а ничего не происходило. Слухи о Катьке долетали до Генриеттиных ушей, а Люся (тоже живая и здоровая) демонстративно отворачивалась, когда Генриетта, уже румяная и полная сил, делала свой привычный обход рынка.

Пробежал месяц, и Генриетта поняла, что та бабка её просто надула, решив подшутить над тяжело-больной женщиной. «Вот зараза!» — подумала Генриетта и выкинула эту колдовскую чушь из головы. Но, как вы догадываетесь, история здесь не заканчивается.

Примерно через полтора месяца после проведённого ритуала, Генриетта, покупая творог и сметану у нового проверенного продавца (звали его Юрием, он оказался крайне ценным выбором, так как держал большое хозяйство и когда забил свинью, то сам привёз Генриетте домой всё ей заказанное, а уж такой Юрий был чистюля и педант, что у Генриетты и сомнения в качестве мяса и всего прочего не возникло), вдруг увидела, что место Люси пустует.

— С Люсей что случилось, не знаете? — спросила у Юрия, а сердце у самой вдруг подпрыгнуло, словно уже предчувствуя ответ.

— Вроде бы ногу сломала. Да неудачно как-то, гипсом не обошлось, оперировали. Так говорили. Яйца брать будете?

— Буду, — ответила Генриетта, ликуя.

Да, Генриетта была не ангелом и не святой и тому, что случилось с Люсей она немного обрадовалась. Потом, конечно же, строго себя отругала, но ёлки-палки, как редко в этом мире торжествует справедливость! Как ей не порадоваться?

«Значит, мою болячку “оценили” в сложный перелом ноги. Интересно!» — подумала Генриетта и, не медля ни минуты, побежала в магазин за реквизитом для второго ритуала, так как ей очень хотелось наказать ту, которая разрушила её первый брак.

 

  ©Оксана Нарейко