Конец света (наказать виновного). Часть 2

Генриетта, измученная и несчастная вернулась жить к матери (а жили они в крохотной квартирке, обещал Барабкин старший помочь с жильём, да и обманул, естественно) и поначалу, как это часто и бывает, решила, что жизнь закончена, что судьба безжалостна и не милосердна и лучше ей не сопротивляться. Нюра тоже сникла. Ещё бы, такую затрещину от жизни получить! Целый год Нюрка порхала по городу, счастливая и радостная и всем рассказывала, как замечательно живёт её дочь: и муж прекрасный, любящий, и достаток есть, и мир дочка посмотрит, и дети наверняка скоро родятся! Всё, как и положено ребёнку с таким красивым именем — Генриетта. Забыла Нюрка про ядовитые клыки судьбы, потеряла бдительность, потому и скорбные вести втоптали её в чернейшую меланхолию и апатию, почти уничтожив. Может быть и Генриетта долго бы рыдала и жалела себя, лёжа на кровати (страдала бы, одним словом), но суровая реальность постучалась в дверь. Нюра заболела, работать не могла и вся ответственность за полный холодильник и заплаченную квартплату легла на Генриетту.

Куда было ей податься? Учителем в школу? С огромным удовольствием! Но Нюрка, узнав, что дочь собирается гробить свою жизнь, делая из бестолочей настоящих людей, ненадолго выбралась из кошмарного оцепенения и впала в истерику. «Только через мой труп!» — пафосно сказала Нюрка, причём вид у неё был такой, что Генриетта поняла: это не пустые слова. Горе и несчастья сводили в могилу многих.

Вы сейчас можете усмехнуться и спросить, какое же это горе? Подумаешь, развелась! Подумаешь, с работы прогнали! Что тут такого? Миллионы людей... и т. д. и т. п. Всё верно. Но вспомните, что для Нюры счастливая жизнь дочери была даже не целью, а самими смыслом существования. А когда этот уже состоявшийся смысл вдребезги разбивается, рассекая кожу осколками так болезненно и яро, что и жить неохота, то... то жить и неохота! И все абсолютно правильные слова про то, что это не конец света и что жизнь продолжается, просто проваливаются в чёрную дыру отчаяния. Нюре нужно было найти в себе силы, чтобы не просто ходить на работу, убирать квартиру и готовить обеды, но и на то, чтобы поверить в новую мечту, в новую Генриеттину жизнь, где снова будет и достаток, и любовь, и путешествия.

Измученная, раздавленная Нюра даже унизилась перед бывшим родственником и умоляла восстановить Генриетту в почётной и престижной должности бортпроводницы всемогущего крылатого «Аэрофлота», но, что было весьма предсказуемо, Барабкин старший лишь посмеялся над наивной Нюрой, да ещё и не удержался и ославил несчастную, обозвав подлой, пронырливой прощелыгой.

Если бы Барабкины действовали тоньше, не так грубо и в лоб, неизвестно, как бы сложилась Генриеттина судьба, но она (судьба то есть) словно играла с нашей героиней также коварно и непредсказуемо, как кошка играет с легко раненой птицей и поэтому погнала Генриетту в отдел кадров железной дороги.

— Проводница — это тоже принцесса! Её ведь возит по миру огромная железная повозка! Ты сама подумай, мама! — так сказала Генриетта Нюре и решительно отправилась устраиваться на работу.

И снова не ясно, как бы всё было, если бы не грязные, злые сплетни Барабкиных, которые, вместо того, чтобы очернить Генриетту, возвели над её головой невидимый нимб мученицы, пострадавшей от козней противного семейства. Именно эта неожиданная роль, а так же то, что кадровичка на «железке» была женой начальника ОРСа, который, в свою очередь, вёл с Барабкиным старшим партизанскую, непримиримую войну, истоки которой были известны лишь этим двум, выспренно выражаясь, комбатантам (понимаю, всё крайне сложно и запутано, но вот такова жизнь!), и определило дальнейшую, почти счастливую судьбу Генриетты. Вы спросите, какая же связь между враждой двух могущественных людей и судьбой никому не интересной девушки? Самая прямая. Ведь взять на работу врага своего врага, значило не только насолить второму, но и приобрести в лице «спасённой» благодарного подчинённого, готового за тебя в огонь и в воду. Что могла сделать самая обыкновенная проводница для всесильного начальника Отдела Рабочего Снабжения, на складах которого хранились не только самые обычные, но и дефицитные товары, открывающие почти любую дверь? На первый взгляд ответ прост: ничего. Но человек, сумевший пробраться на высокую должность, да ещё и в сфере снабжения, умел смотреть далеко вперёд, а также справедливо рассуждал: мне-то ничего не стоит, а вот должок за мою помощь останется.

Вот так Генриетта и сменила одну форму на другую и начала колесить по стране в железной повозке.

И снова бы мне распрощаться с героиней (это я так стараюсь отдалить тот самый конец света, как вы понимаете), оставив её с разбитым сердцем (как же я не сказала, что Генриетта страстно любила Славку, отдала ему всю душу, не оставив себе ни одной, даже самой эгоистичной клеточки) на непривычной и поначалу очень тяжёлой работе, но таковы жизненные законы, пусть и очень банальные и часто упоминающиеся: когда закрывается одна дверь, открывается другая (от себя замечу, хорошо, когда всё это происходит в «коридоре» возможностей, в котором этих дверей, что мышей в амбаре! а если человек находится в комнате с одной единственной закрывшейся дверью? вот тут или беда, или рисуй сам новую дверь и открывай её!), но законы жанра неумолимы, и Золушке снова очень нужно повстречать прекрасного принца.

Анатолий Петрович Рыбаков на принца не тянул. Солидный, опытный, старый для Генриетты (разница в возрасте у них была 23 года), бездетный вдовец, гробящий желудок полуфабрикатами и столовскими «деликатесами». Он влюбился в Генриетту с самых первых её слов: «Здравствуйте! Ваш билет, пожалуйста!» С самой первой её улыбки — безразличной и дежурной. Сердце у Анатолия Петровича сделало кульбит, желудок, подлец, голодно, противно заурчал (у принцев так не бывает!), а сам Анатолий Петрович почувствовал себя робким, двадцатилетним юнцом и в панике зашарил по карманам в поисках билета. Детский страх сковал руки, а ну как потерял билет и что тогда? Потерять и эту прекрасную деву — проводницу в мир любви и новых сил, новой жизни? Уж лучше и не жить тогда! «Ваш билет, пожалуйста», — вежливо повторила Генриетта, не подозревая, какие страсти бушуют в душе у статного, седого пассажира. «Вот, нашёл!», — облегчённо выдохнул Анатолий Петрович и протянул билет так же робко, нерешительно, как ребёнок, впервые отправленный в самостоятельный поход в магазин, расплачивается на кассе, с ужасом подозревая, что копеек в кошельке может не хватить на всю покупку, и тогда позор, позор, позор! Анатолия Петровича прошиб пот. А если билет не действителен, если он перепутал вагон или день отъезда? Позор!

«Смешно! Нелепо! Неправдоподобно!» — скажет опытный читатель, чьё сердце давно не испытывало ничего подобного. А вы вспомните, поройтесь в памяти и воскресите первую встречу с объектом своей страсти! Получилось? Вспыхнули эмоции? И как теперь вам реакция Анатолия Петровича? Небывальщина, скажете? А! То-то!

Как часто говорят, в браке равенства чувств не бывает: один любит, второй позволяет себя любить. Так ли это на самом деле? Не берусь отвечать на этот сложнейший вопрос, скажу только, что в семье Рыбаковых дела обстояли именно так.

— И не надо Реточка, не люби меня! Сейчас не люби, но вот потом... Ты не зарекайся, солнышко моё! Всё изменится, вот увидишь! — так сказал мудрый Анатолий Петрович и после недолгого ухаживания повёл Генриетту под венец, то есть в ЗАГС.

И снова кости Генриетте сплетни вымыли так славно, что обо всяких артритах и артрозах она могла не думать до самой старости.

— Ты глянь, какая везучая девка! Годик якобы потосковала и снова замуж выскочила! Да за кого! Говорят, этот самый новый, который старый муж там, на северах, хорошую должность занимал, и квартира у него была аж пятикомнатная! Всё ради новой жены бросил и сюда переехал! И уже отлично устроился! И жильё им, говорят, уже дали! Ну как всё это объяснить? Ворожат они с матерью, точно ворожат!

Ах, слухи! Если бы всё, что придумывалось, тут же становилось правдой! Дивный мир случился бы, верно? И Анатолий Петрович с удовольствием обменял бы свою скромную «двушку» на ту самую, приписанную ему, пятикомнатную. С размером квартиры сплетники набрехали, а вот что касается остального, истина была почти не искажена. Не буду точно вспоминать, кем работал Анатолий Петрович «на северах» (кстати, ехал он в родные Генриеттины края по делу, в санаторий, лечить подпорченный желудок, но, как вы догадались, до двухместного санаторного номера он так и не добрался), скажу только, что должность у него какая-то относительно важная имелась. Был он неплохим снабженцем, кстати (да, да, все пути снова ведут в ОРС), быстро переехал в город, где проживала молодая жена (роднёй Анатолий Петрович обременён не был), да так ловко пообщался с начальником ОРСа, что тут же получил работу и перспективу. Затем исхитрился, обменял свою «северную» квартиру на хорошую однокомнатную, переселил туда счастливую тёщу, а сам поселился и прописался у жены, сказав той, чтобы не переживала и что нормальное жильё он семье обеспечит. Да, ловок был Анатолий Петрович! И такие люди часто вызывают завистливое отвращение, что понятно. Ну а как без таких личностей? Убери их из нашего мира, и станет он скучнее и предсказуемее!

Возможно, седой муж и Генриетту отвратил бы своей пронырливостью, если бы не огромная, искренняя любовь, которую Анатолий Петрович не стеснялся отображать в каждом своём слове (как он только не называл жену, какие ласковые имена ей не находил!) и в каждом своём действии.

— Об одном тебя умоляю, Геничка! Роди ребёночка поскорее! Так хочется понянчить и вырастить наследника или наследницу! — Анатолий Петрович смотрел на Генриетту так, что отказать ему, сославшись на работу и карьеру не было ни малейшей возможности.

Впрочем, Генриетта и сама хотела стать матерью (она страстно желала, чтобы Славик был отцом её ребёнка, но в первом браке случилась обратная ситуация: её настоятельно просили, прикрываясь надуманными причинами, конечно же, подождать с продолжением рода, и наивная Генриетта подчинилась, о чём потом горько сожалела). Славика уж не вернуть, но вот он Толя, Толечка — влюблённый, обожающий. Да и душа Генриетты начала оттаивать, зорко подмечая мужнины чувства и достоинства и всё больше и больше пропитываясь уважением к этому человеку. А от уважения до любви, как известно, путь короток.

Генриетта полюбил мужа тихо и спокойно. Не было ярких вспышек всепоглощающей страсти (уточню, с её стороны не было), не было молний, пронзающих тело, от одного лишь взгляда любимого. А было тихое, очень уютное чувство. Можно его, конечно, назвать привычкой, но это будет не верно. Любовь, просто иная, другого вида и качества, если так можно сказать.

Что можно рассказать о мерных годах, наполненных счастьем? Почти ничего, ведь этот покой и тишина не интересны человеку постороннему, ему подавай события и трагедии, над которыми можно всласть поахать, тая облегчённое, благодарное «слава Богу, это случилось не со мной и не с моими близкими!» Поэтому буду кратка: в полученную в «железнодорожном» доме квартиру Анатолий Петрович перевозил уже и жену, и дочь Светочку — свет и смысл жизни. Нюра, напуганная дочкиным счастьем (хотя чего пугаться? сама ведь мечтала об этом! и сбылось, всё сбылось! даже идеальный завтрак стал реальностью! будучи в положении, Генриетта страстно полюбила творог со сметаною), жила, выискивая пинки судьбы там, где их и быть не должно было и с облегчением находила их (не спешите смеяться над Нюрой-горемыкой! возможно она таким образом отвадила беды от дочки, внучки и, конечно же, любимого зятя, который обращался с тёщей так ласково и бережно, словно она была ему родной матерью). А Генриетта... жила самой обычной жизнью и была счастлива.

Если бы можно было остановить историю именно на этом моменте безусловного, космических размеров счастья! Если бы можно было остановить мир именно тогда, когда того жаждет участник или наблюдатель событий! Что было бы? Конец света, разумеется! Ведь так уж устроено всё, идёт себе вперёд, без остановок и пауз. А поэтому продолжу своё повествование, которое всё ближе и ближе подходит к тому роковому дню, с которого оно и началось.

Генриетта похоронила мать и мужа в один год. Анатолий Петрович пережил Нюру всего лишь на месяц, заторопился к ней, словно поняв: там тёща без него никак не справится, а за Генриетту и Светочку можно не волноваться. Жаль, конечно, внуков не увидел, но тут уж не следует просить у судьбы слишком многого, наглеть не следует. Словно именно так рассудил Анатолий Петрович и отправился снабжать иной мир нужными ему товарами.

Овдовев, Генриетта всё своё внимание устремила на дочь, которой оно уже не требовалось, как это ни печально. Тут, конечно же можно порассуждать на эту тему, но зачем? Почти каждый родитель вам прекрасно осветит её и пожалуется на невнимательность выросших детей. Свете на тот момент было двадцать два года, она уже вышла замуж (хорошо, папа, то есть Анатолий Петрович успел не только передать дочь в надёжные руки, но и рассказать молодому мужу кое-что дельное о снабжении и жизни) и начала работать в самой лучшей школе города учителем английского. То есть почти воплотила в жизнь материны мечты. Генриетта, искренне желавшая дочери лишь самого лучшего, советовала ей не спешить с беременностью и все силы уделить работе и, возможно даже, поступить в аспирантуру, но упрямая, как и все молодые люди, Света, решила иначе и уже через пять месяцев после свадьбы гордо сообщила Генриетте, что она скоро станет бабушкой.

Бабушка! Вот те раз! Неожиданно-то как! Вроде бы вчера сама невестой, а потом и молодой матерью была... а тут бабушка! Ах, эти банальности, никуда от них не деться! А всё потому, что так жизнь устроена! Тоже мысль весьма не оригинальная!

Генриетта заволновалась, настояла на своём переезде к молодым (Анатолий Петрович успел «построить» им кооперативную квартиру), чтобы помогать дочери во всём, а свою жилплощадь весьма выгодно сдала внаём весьма приличной семье (муж, жена, дочка-подросток, без животных, не курящие, не пьющие) на целый год, решив продлить договор, если дочери и дальше понадобится её помощь. Генриетта отлично всё придумала, просто великолепно! И если бы жизненные события послушно взяли под козырёк и сказали что-то вроде: так точно, будет сделано, то как бы тогда следовало называть Генриетту? Ведьмой или мелким божеством? Она не была ни тем и не другим, а потому жизнь взбрыкнула, показала лошадиные, точно прокуренные, жёлтые зубы и распорядилась всем по-своему.

Ребёнок родился мёртвым, пуповина вокруг шеи обвилась, так сказали убитым горем Светочке, молодому мужу и Генриетте врачи, а потом утешили, мол, здоровье, молодость есть, другого родить можно. Отдохни, приди в себя и вперёд, за дело! Муж-то хороший, ласковый, детишек хочет, так? Ну так что ж слёзы лить! Погорюй немного и живи дальше. Жестокие слова, но правдивые. Оно понятно, каждый в своё время в себя приходит и торопить человека не стоит. Генриетта дочь и не торопила, понимала, что ей нужно прийти в себя, примириться с миром, который вот так, нагло забрал у неё выношенное, долгожданное, любимое дитя. Как могла Генриетта помогала, советовала и... как это ни печально признать, не могла ничем угодить. Светочка, расправив крылья и почувствовав себя взрослой, материны указания воспринимала в штыки. Начались в семье ссоры, накопились обиды, и Генриетта, с трудом дождавшись, когда съедут её квартиранты, убежала домой. 

И началась у них тихая, размеренная жизнь, счастливые шаги которой прерывали лишь неудачные Светочкины попытки стать матерью. «Как сглазил кто мою девочку!» — горевала Генриетта и не жалела денег на врачей, обследования и лекарства. И ничего не помогало. Врачи разводили руками, говоря, что и муж, и жена абсолютно здоровы и у них обязательно получится стать родителями. Одна же беременность была, значит, и вторая будет. Она и случилась, в конце концов, и снова Света ребёнка потеряла, не смогла выносить. «Точно порча!» — уверилась Генриетта и методично начала обходить всех доступных гадалок и ворожей, а по пути заглядывала в церковь, к чудотворной иконе.

Пропущу эти вялые годы и наконец-то вернусь к тому судьбоносному летнему утру.

— Идочка Романовна, только для вас! Смотрите, что у меня есть! — загадочно прошептала проверенная продавщица Люся и подмигнула Генриетте Романовне сначала левым, а потом, видимо для верности (вдруг одного намёка недостаточно?), и правым глазом и достала из-под прилавка колечко домашней колбасы, источавший такой неземной аромат, что Генриеттин желудок тут же исполнил арию голодного гостя и требовательно замурчал. — Свинью забили, а всё самим не съесть, вот и решила немножко продать. Колбаска-то, колбаска какая! Ах, чудо чудное! Вот клянусь, ещё минуту и не сдержусь, откушу кусочек! А? Для вас оставила. Берите, не пожалеете!

Генриетта сглотнула слюну, но почему-то медлила (наверняка Ангел-Хранитель всего этого мира из последних сил пытался спасти оный мир) и спросила, почему Люся продаёт колбасу в молочном отделе, а не в мясном.

— Так я ж только для своих! Как мне разорваться-то! И тут и там торговать? Не хотите, не берите, я ж от чистого сердца. Свинка-то домашняя, для себя резали, — обиделась Люся и быстро убрала колбасу под прилавок.

Если бы вместе с заветным колечком исчез и аромат! На этом бы мой рассказ и был окончен, но запах жареного мяса и чеснока продолжал витать вокруг внезапно оголодавшей Генриетты, поэтому она решительно сказала:

— Беру, Люся, обязательно беру!

— Не пожалеете, Идочка Романовна! Творожок и сметанку как всегда? — заюлила Люся, довольная Генриетта кивнула, положила покупки в большую сумку и поспешила домой, чтобы скалящаяся жара не испортила все продукты.

Пропущу весь день (был он у Генриетты самым обычным: убрать, постирать, книжку почитать) и расскажу о вечере, который был судьбоноснее (если можно так выразиться) утра. А вечером Генриетта была звана в гости к своей однокласснице Катьке. Звана просто так, поболтать, посплетничать и отдохнуть душой. Генриетта думала было взять купленную колбасу как гостинец, но, вовремя вспомнив отношение Кати к пище телесной, передумала и съела ароматное, невероятного вкуса колечко в обед. Из-за жары Генриетта даже не стала колбасу разогревать, ела холодной, заедая мясистым помидором, посыпанным крупной солью.

— Пища богов! Жалко, что только одно колечко взяла! — сказала себе Генриетта, ближе к вечеру утрамбовала колбасу бутербродами и отправилась в гости.

 

  ©Оксана Нарейко