Конец света (наказать виновного). Часть 1

Конец света произошёл буднично, скучно, даже можно сказать, уныло. Никаких тебе огненных вспышек и воплей, ни волнения, ни ужаса, леденящего души. Ничего! Просто всё сущее вдруг... нет, не исчезло. Как бы так поумнее и поточнее выразиться... Просто распалось на крошечные составляющие и превратилось в огромнейший комок... чего? Вот этого не знаю, врать не буду. А вот что доподлинно мне известно, так это личность того, то есть той, по чьей инициативе всё и произошло. Звали ту личность Генриетта Романовна Рыбакова, а пошла она на важный шаг, потому как решила наказать виновного. Кого именно? А вот выслушаете мой рассказ и узнаете.

Всё начиналось так: ранним, субботним утром, когда мир находится в самом своём благодушном состоянии, когда изнуряющая жара лишь готовится выпустить ядовитые, жалящие зубы, Генриетта Романовна спешила (как она сама говорила, по холодку) на местный рынок, чтобы успеть купить самое лучшее мясо, самые отборные помидоры и огурцы и, конечно же, домашнюю сметану, настоящую, сладковатую, а к ней на пару и творог. Как и было положено серьёзным людям, имеющим в обществе некоторый вес, Генриетта Романовна отлично знала всех продавцов рынка и покупала всё только у «своих», проверенных людей, у тех, с кем её связывали деловые отношения: они ей отличные продукты, она им разный дефицит. Кроме редко встречающихся в свободной торговле товаров, которыми Генриетта Романовна могла одарить (за деньги, разумеется) рыночных работников, была у неё и ещё одна ценная для торговли черта, а именно: торговаться Генриетта Романовна не любила, всегда за всё платила сполна и даже не интересовалась, а сколько же стоит, к примеру, килограмм замечательной клубники. В общем, она была настолько выгодной клиенткой, что продавцы ею необыкновенно дорожили, предпочитая разок лишиться выручки, но не втюхать Генриетте подгнившие баклажаны или мясо с легчайшим душком (впрочем, как вы скоро сами узнаете, в семье не без жадного урода, и исключения есть у любого правила). В ту судьбоносную для всего мира субботу Генриетта Романовна быстро обошла рынок, купила всё, что хотела и, как и намечала, в самую последнюю очередь забежала в молочный отдел (не таскать же по намечающейся жаре сметану и творог), а там...

— Идочка Романовна, только для вас! Смотрите, что у меня есть! — загадочно прошептала проверенная продавщица Люся и подмигнула Генриетте Романовне сначала левым, а потом, видимо для верности (вдруг одного намёка недостаточно?), и правым глазом.

Вы, конечно же, уже успели удивиться и наверняка у вас даже возникла мысль: «Эээ! Рассказчик-то с придурью и склерозом! Откуда вдруг Ида взялась? Да ещё и в таком мерзком сочетании: Идочка Романовна! Тьфу!» Что касается сего сочетания, то вопрос не ко мне, а к подхалимке Люсе, я тут абсолютно не при чём, а вот имя, вроде бы взявшееся из ниоткуда, я вам сейчас объясню. Приготовьтесь, рассказ будет долгим, но необходимым, плавно перетекающим в события субботнего дня, с которого всё и началось. Итак...

Мать Генриетты была человеком восторженным и мечтательным. Жизнь её не баловала, предпочитая кнут прянику (и с битьём старалась так, что к концу своей сложной жизни мать Генриетты уже даже не вздрагивала от пинков судьбы, привыкла), и все свои неудачи мать сваливала на своё простецкое имя — Нюра. Так её почему-то звали абсолютно все, забывая правильные и прекрасные варианты — Анна, Анечка, Аннушка. Да пусть бы и Нюрочка была! Уже лучше, чем презрительное и грозное — Нюрка! Но вот так судьба распорядилась, что Нюра до самой смерти оставалась Нюркой и выбиться в люди с таким именем не было ни малейшей возможности. Так считала Нюрка, а потому свою единственную, обожаемую дочь она решила назвать громко, важно, чтобы судьба, лишь разок услышав торжественное, царское Генриетта, распахнула перед ребёнком все двери, даже самые тайные! Чтобы ездила Генриетта по миру в золочёной повозке, увидела все его чудеса, а каждое утро чтобы могла начинать со свежего, главное, рыночного творога со сметаной — любимого лакомства самой Нюры.

Читатель обеспеченный, не знавший нужды, сейчас усмехнётся и скажет что-то вроде: «Подумаешь! Не тянет такой завтрак на царский, благополучный!» Что на это ответить... Люди всегда и во всех краях жили по-разному, и что для одного привычная обыденность, для другого — роскошь. «Мысль банальная до скуки», — может мне ответить взыскательный до мудрости читатель. «Как и вся наша жизнь», — могу парировать я. «А вы раскиньте мозгами, придумайте нечто настолько оригинальное, что абсолютно все ахнут от изумления! А? Сможете?» И пока искушённые читатели думают, я продолжу свой рассказ.

Отец у Генриетты, безусловно, имелся. Но кем он был, почему бросил Нюрку с младенцем, так и осталось тайной. На все расспросы Генриетты, мать лишь махала руками, качала головой и почему-то краснела, словно стыдилась той любовной связи с неким Романом (при рождении Нюрка записала дочку на свою фамилию — Опрятная, а вот откуда взялось отчество? Генриетта всерьёз подозревала, что взято оно было с потолка, исключительно для красоты, ведь как звучит: Генриетта Романовна Опрятная!). Казалось бы, мать обеспечила ребёнку отличный старт! С таким-то именем и внешними данными (Генриетта росла «кукольным», красивым ребёнком)! Но судьба-подлянка не унималась и продолжала ставить капканы там, где даже самый коварный дьявол не решился бы подложить свинью. Первым рассыпалась идея идеального завтрака. Генриетта ненавидела творог, а от сметаны её организм приходил в такое расстройство, что выйти из дома не было никакой возможности. Нюрка, конечно, сильно опечалилась, но намеченные позиции сдавать не собиралась. В конце-то концов, желудок — не царь и не бог, есть ещё на свете удовольствия! А их её ребёнку будет отсыпано много! В этом мать была абсолютно уверена. Но... Второй подлянкой, явление которую никто и предположить не мог, стало именно важное имя. А всё дело было в том, что крохе Генриетте никак не давался коварный, рычащий звук — «р» и своё царственное имя, да ещё и с довеском в виде отчества и фамилии, Генриетта не просто не выговаривала точно, она и близко не могла подойти к правильному их произнесению (переживая из-за рыкающего звука, Генриетта теряла способность выговаривать и многие другие), а потому воспринимала простейший вопрос «Как тебя зовут, девочка?» как изощрённую пытку и рыдала, не в силах вымолвить позорное звучащее, неподатливое языку, а посему исковерканное имя, которое она, конечно же, вскоре возненавидела. Генриетта отдала бы всё самое дорогое, что имела (голубое платье с бантиками, куклу и пуховую шапочку) за то, чтобы её звали Наташей или Светой. Прекрасные, чудесные имена без намёка на зловещее рыканье! Генриетта плакала и умоляла мать поменять ненавистное имя, но вместо этого Нюра (вот тут судьба ей улыбнулась, нашёлся в городе человек с редчайшей тогда профессией) отвела дочку к логопеду, заодно нажаловавшись этому специалисту на Генриеттину лень и нежелание учиться читать. «Пф!» — сказал специалист — грозная, усатая дама. «Она у меня “Войну и мир” через месяц читать будет!» «Войну и мир» не надо«, — серьёзно обеспокоилась за дочкины глазки наивная Нюрка. «Ей бы что-нибудь попроще, но чтобы научилась и “р” выговаривать, и в книжках не только картинки рассматривать». «Пф!» — согласилась логопед и принялась за Генриетту.

Как потом не пыталась Генриетта Романовна вспомнить те занятия (особенно усиленные попытки были сделаны, когда дочка самой Генриетты — Светочка — наотрез отказывалась учиться читать, предпочитая слушать мамин голос и рассматривать картинки), но в памяти у неё осталось лишь одно: грозная, усатая дама, ласково глядя на девочку, говорила: «А давай поцокаем, как лошадка!» И первая начинала смешно щёлкать языком, показывая, как лошадь по мостовой копытами стучит, а Генриетта, ободрённая таким забавным и, главное, лёгким заданием, послушно присоединялась к «конному параду». Но вот как логопед не только научила Генриетту читать, но и передала ей такую огромную любовь к чтению, что после тех занятий Генриетта дни, проведённые без печатного слова, почитала утерянными, так и осталось загадкой. С первой же своей задачей, то есть с произнесением самого грозного звука, усатый специалист справилась уже немного похуже. Генриетта ненавистный звук осилила, но получался он у неё не рычащим и громким, а сглаженным, картавым, а потому имя своё Генриетта не только не реабилитировала, но и постаралась изменить (что очень пора было делать, так как в школе её стали дразнить Генкой). Первая попытка была неудачной. Рита — так себе замена. Тот же самый противный, почти проглоченный звук превращал имя в непонятную Иту и заставлял всех переспрашивать: «Как, как тебя зовут?» А потом кто-то совсем смышлёный и глуховатый вдруг не только заново спросил имя, но и добавил: «Ида? Как красиво!» Как вы видите, судьба, слегка устав от Генриеттиных слёз и молитв, смилостивилась и сама подсказала подходящий вариант. Ида. Прекрасное, необычное имя. Ида Романовна Опрятная. Уже проще! Так Генриетта стала Идой, и в рассказе я буду называть свою героиню то так, то эдак, уж извините.

И жить бы Генриетте счастливо и достойно, и стать бы учительницей русского языка и литературы (а на кого ещё учиться человеку, обожающему читать?), но судьба не дремала и снова показала свои волчьи клыки.

— Учительницей? Спятила! — так сказала Нюра. — Всю жизнь тратить нервы на чужих детей? Не для такого я тебя родила! Будешь... бортпроводницей! Мир повидаешь!

Генриетта спорила, говоря, что, читая книги, она видит мир лучше, чем из иллюминатора самолёта, которые, бывает, падают. И что если мать так хочет, чтобы её дочь моталась по всему белу свету, Генриетта может попытаться поступить в какой-нибудь дипломатический институт (как он там называется?), но Нюра, как человек в чём-то разумный и понимающий, на что можно замахиваться, а на что нет, резонно ответила:

— Учёбу в Москве я не потяну. Да и кто тебя в дипломатки возьмёт? А аэропорт вот он, под боком! Сначала по стране покатаешься, а потом уже и в Париж слетаешь! Генриетточка, с твоей внешностью тебя обязательно возьмут! Ты бы ещё и на английский налегла, дочка! Брось книжку, лучше учебник в руки возьми!

Генриетта слегка побунтовала, но потом, поняв, что мать в чём-то (почти во многом) права, смирилась и, закончив с отличием среднюю школу и отучившись в педагогическом училище (образование-то должно быть!), отправилась стучаться в свою первую в жизни серьёзную дверь.

Вы спросите, как же Нюра представляла слишком мягкое, чуть ли не незаметное «р» в речи Генриетты, к примеру, во фразе «Добро пожаловать!», произнесённой на борту воздушного судна от лица всего «Аэрофлота»? Ответ не логичен и прост: Нюра просто надеялась на чудо. Надеялась на то, что увидев красивую, привлекательную и стройную девушку, некто важный и главный простит кандидатке не идеальное произнесение одного единственного звука. Это же такая мелочь, верно?

Но нет, мелочью это не было, и Генриетте строго сказали: либо обращайся к логопеду и учись говорить по-человечески, чётко, либо забудь дорогу в большую авиацию. Казалось, путь закрыт, но тут ехидная судьба снова исхитрилась и умудрилась одновременно подложить Генриетте и свинью (правда поначалу крохотную, почти не заметную, это уже потом она выросла в проблему и несчастье), и шампур отличного сочного шашлыка (метафорически выражаясь, конечно).

Ах, как бы повернулись события (передом или задом?), если бы Генриетта постоянно не повторяла, что замуж она пойдёт лишь за человека, у которого в фамилии отсутствует рыканье, то есть тот самый звук! Встретились бы тогда Вячеслав Иванович Барабкин и Генриетта Романовна Опрятная? Глупый и бессмысленный вопрос! Ведь они уже давным-давно встретились! И, замечу в скобках, уже успели разбежаться, что открыло Генриетте новую дорогу, которая и привела, в конце концов к концу (слишком много концов, не находите?) света.

Славика Барабкина судьба баловала с самого рождения и дорогу ему расчистила на совесть, как самой себе бы сделала. Таких людей как Славик обычно называют баловнями этой самой судьбы. И правильно делают, если, конечно, считать чрезмерную лёгкость бытия и отсутствие бед и несчастий благом (вспомните бессмертное про бурю и покой). Но если посмотреть на смысл человеческой жизни... Впрочем, пусть это делают другие, а я вернусь к Славику. К моменту его знакомства с Генриеттой, он не только был первым помощником капитана воздушного судна, но и, что намного важнее, был единственным и любимым сыном начальника аэропорта (конечно же с этого надо было начинать, но я поступила так, как любил делать Славик, когда решал свои немногочисленным проблемы, то есть всесильного папу оставлял как самый последний аргумент в споре). Славик, как человек осторожный и вдумчивый, также был холост, так как понимал: перспективные девушки смотрят прежде всего на его положение в обществе, а не на самого Славика. Был бы он страшен, горбат и толст, всё было бы просто, и события, коими наполнена эта история, никогда бы не произошли. Но Славик был высок и красив, влюблялись в него часто и с душой, а поэтому рассмотреть, где кончаются пылкие чувства, а где начинается трезвый расчёт было не просто. Посему Славик просто отвергал особо настырных девиц, предпочитая лёгкие, ни к чему не обязывающие связи.

Так почему же он обратил внимание на заплаканную Генриетту? Почему не прошёл мимо автобусной остановки «Аэропорт» и остановился, чтобы расспросить убитую горем девушку? Разведу руками и скажу одно единственное слово: Судьба.

Судьба так решила, что очень скоро Генриетта Романовна стала не только бортпроводницей, но и женой и сменила фамилию на Барабкину (ох уж эти «я никогда не...»). Тут бы и закончить рассказ (пока всё хорошо и то летнее утро, а, значит, и конец света очень далеко), но я уже обмолвилась, что ничего долгосрочного из этого брака не вышло, да и о дальнейшей жизни Генриетты я обещала рассказать (ах, не обещала? что ж, исправляюсь и обещаю).

Барабкины старшие невзлюбили Генриетту с той самой минуты, когда она появилась в их трескавшимся от добра доме. Не такую невестку они представляли в своих мечтах! Не такую судьбу скрупулёзно рисовали Славику! Не желали видеть семейство голодранцев (а как иначе назвать Нюрку и Генриетту) в своих родственниках! А всё потому, что вместе с обручальным кольцом и свидетельством о заключении брака Славик не только должен был ввести в дом достойную кандидатку, но, тем самым, и расширить влияние семьи. «Погоди пару годков! Выучится на журналистку дочка директора стекольного завода! Вот тебе и партия!» — так убеждал сына Барабкин старший и, благоговейно вздыхая, рассказывал, что с каждой отгруженной с завода бутылки, директор клал в свой обширный карман целую копейку. Кажется мелочь, а полюбопытствуйте-ка, граждане, сколько этих бутылок производил завод, чьи печи трудились круглыми сутками, не затухая ни на одну минуту? А? Каково? Масштаб! «Делится он с нужными людьми, конечно, как без этого? Но ты просто попробуй представить, какими деньгами в его доме благоухает! Кроме того, я доподлинно знаю, что есть у директора родственники...» — Барабкин снижал звук голоса до еле слышного шёпота, — «за границей. А у меня есть подозрения, что рано или поздно рейсы туда мы откроем. Чувствуешь перспективы, балбес?» — Барабкин закатывал глаза и краснел от предвкушения возможных прибылей.

Но как Барабкины ни уговаривали Славика, как ни убеждали, нежданная любовь вскружила ему голову, увлекла в такие дали, в которых не думаешь о будущем (вернее, оно кажется уже нарисованным, готовым, случившимся и в этом будущем нет места горю и печалям) и уж тем более нет мыслей о каких-то копейках, да ещё и в чужом кармане. Славик закусил удила и настоял на свадьбе, а город, ошеломлённый происходившей сказкой (не часто Золушка выходит замуж за принца, редкий это народ, на всех золушек не хватит!), с восторгом погрузился в сплетни.

«Сидят на деньгах», — так обычно завистливо говорили о Барабкиных в городе. «С жиру бесятся!» — так обычно добавляли и заботливо желали всему семейству чумы и прочего потопа.

Как вы уже наверняка поняли, Барабкины действительно были людьми пренеприятными и чванливыми, а потому отношение к ним было вполне заслуженным, но были они и ушлыми, пронырливыми, и потому никто не верил, что Генриетта вот так запросто, без чёрной магии и приворота обворожила не похожего на лопуха Славку и ловко втёрлась в лоно влиятельной семьи. А потому общественное мнение обозвало её ведьмой и тоже невзлюбило. Бедная Генриетта!

Втёрлась-то втёрлась, и свадьбу Барабкины закатили такую, что ещё несколько месяцев весь город обсасывал сладкие косточки всех событий, невестиного платья и угощения, и бортпроводницей Генриетту всесильный свекор конечно же устроил, но счастье было не долгим. Развели Славика и Генриетту быстро и ловко, уже через год. Тут слово, там полслова, намёки, вздохи, чующее материнское сердце и... выпестованная ревность. Это чувство в Славике вырастили заботливо и грамотно. Генриетта была девушкой видной, да ещё и на самолётах летала! Как за такой не приударить? Как такой букеты и конфеты не дарить, на свидания не приглашать? Ой, сынок, ты бы внимательнее за женой смотрел! А ну как польстится на кого-то? А ну как заманят её в дурную связь колечком или браслетиком, девка-то ведь молодая, жадная до удовольствий! Мягким ядом точно выверенных дозировок лилась подобная «забота» в Славкины доверчивые уши. Был бы он посильнее, был бы он поопытнее, сумел бы справиться, но Славка, влюблённый и ревнивый, открыл свою душу «добрым» словам, убедил себя в их правоте и, в конце концов, сдался, скатился до скандалов и беспочвенных обвинений, а потом и вовсе решил развестись. Генриетта, конечно же, рыдала, негодовала, спорила и предлагала уволиться, чтобы никто не на неё не глазел и не строил похотливые планы. Но Славке так накрутили нервы, что он стал видеть в молодой жене ведьму, обольстившую его ради карьеры, заработка и жирного куска.

— Выгнали мы её! Как пришла в дырявых трусах, так в них же и ушла! Ничего не отдали, всё заставили оставить: и дублёнку, и колечки, и цепочки, сапоги зимние и осенние по две пары! — гордо рассказывала Славикова мать подругам после скандального, болезненного и унизительного развода. И перечисляла все веши, отобранные у бывшей невестки с таким удовольствием и наслаждением, словно сама она ходила в отрепьях, а вот сейчас-то наконец увидела торжество справедливости. — И с работы её попёрли! Ишь, умная какая! Попользовала она нас, хватит! Мы-то к ней с таким добром, с таким добром, а она... Змея подколодная! — подпускала слезу в голос Барабкина, безуспешно пытаясь изобразить жертву и не пытаясь даже объяснить «подколодность» Генриетты. В чём же она выражалась, собственно говоря?

©Оксана Нарейко