Back in the USSR

— Грудь у вас красивая! — вырвалось непроизвольно.

В общем-то, я почти не погрешил против истины.

Когда она склонилась над прилавком, чтобы взять выбранную мной шоколадку, вырез халатика — униформы продавщицы отошёл от тела и небольшая, но еще молодая и упругая грудь блеснула заманчивой незагоревшей белизной.

Почти, — потому что грудь была, пожалуй, обычной для восемнадцатилетней девчонки, ничего выдающегося, но почему-то захотелось сказать ей что-то приятное. Землячка всё-таки.

— Спасибо! — сказала она. И слегка покраснела.

И наверное подумала, — Взрослый дядя, а — туда же! И послать как-то неловко.

И вспомнилось мне вдруг в похожей ситуации другое «спасибо».

В Москве, не помню уже в каком году.

В Манеже тогда была выставка, посвящённая какому-то -летию российской авиации.

На открытие пускали строго по пригласительным, но — ...да я проездом в Москве, пол-жизни в авиации, с детства бредил, да ребята не поймут...

Пустили, короче. Но не в выставке суть.

Для придания действу помпезности и гламурности организаторы задействовали с десяток настоящих и бывших «мисс» России и Москвы.

Многие помнят бессмертное, что «...а девушки потом», но скажем честно: в сравнении с очень красивой, уточню, — нереально обалденной девушкой в лоскутном эфемерном купальнике самолёт проигрывает.

Любой.

Девушки стояли по тематическим площадкам: первые деревянные Фарманы, предвоенные «Ишаки», ЯКи и ЛаГГи Великой Отечественной, послевоенная реактивная гордость, современные остроносые МИГи и СУ, пузатая и тяжёлая дальняя авиация...

Призывно улыбались и с королевской снисходительностью разрешали с собой сфотографироваться.

Я обошёл выставку два раза. Специально.

Чтобы не ошибиться.

И после второго обхода, набравшись смелости, подошёл к самой-самой, по моему мнению, «мисс», и признался ей, что специально сделал два круга, чтобы определить «намбер ван», и должен ей сказать, что это — она.

Она довольно улыбнулась, — Спасибо!

— Вам спасибо, — ответил я, — что вы такая есть!

— Да это не мне, моим родителям спасибо надо сказать! — неожиданно серьёзно и честно ответила красавица.

Почему-то врезалось в память.

...Шоколадку из кондитерского я занёс в цветочный. Который рядом.

Девчонке, которая вчера выбирала мне гвоздики на кладбище.

Людей в цветочном было много, — поминальные дни, но она как-то больно душевно ко мне отнеслась.

А может — показалось.

Но оказалось — не показалось.

Когда я подошёл к ней, она узнала, радостно улыбнулась и, сделав шаг навстречу, неожиданно обняла и я почувствовал её губы на своей щеке.

И нежный запах.

Почему-то — лаванды.

Неловко отвечая ей, — подумал, — За что?

Растерянно сунул шоколадку.

— Да не надо, не надо, зачем?

— Уезжаю я сегодня.

Её взгляд потускнел.

Само собой вырвалось, — Да вернусь. Когда-нибудь. Свидимся еще.

Внутри кольнуло, — А ведь наверняка бы... сложилось.

И имя красивое. Необычное, — Виола.

Вчера подслушал. Эх...

...Выйдя из цветочного, я повернул не в сторону девяносто пятого квартала, а направо, в сторону пединститута.

Это сейчас красивые, белые корпуса, а тогда здесь было кукурузное поле. В котором вырыли глубокий, глинистый котлован и потом очень долго возводили «нулевой цикл».

С этим местом было связано одно из самых ярких пацанских воспоминаний.

Тогда в моде было иметь свою толстую линзу, и при хорошем, ярком солнце что-то ею поджигать или, еще лучше, выжигать надписи. Понятно, какие.

Валерка из нашей компании, на два года старше, то есть — безусловный авторитет, по нашим понятиям — почти взрослый, решил заиметь уникальную, гигантскую линзу. Которую он решил снять с прожектора на кабине строительного крана, медленно ползавшего по рельсам по краю котлована под главный корпус института.

Зачем она ему была нужна — ума не приложу.

Тырить пошли втроём в воскресенье, когда нет рабочих-строителей.

Валерка бесстрашно полез по металлической лестнице на высоту, — к кабине крановщика, мы — двое шкетов, стояли на шухере, — подавать сигнал, если вдруг кто появится.

На удивление, у Валерки всё получилось. Придерживая под пальто стеклянный круг диаметром сантиметров в сорок, он медленно спускался по лестнице, и был уже почти у земли, когда с криками появился сторож.

Мы с подельником чего-то Валерке истошно прокричали, и рванули к дыре в заборе.

А он не зассал, — спустился. Повезло, — сторож хромой был. С войны, наверное.

...Недалеко от института, с тыльной его стороны, — моя школа.

Жива, отремонтирована, выглядит очень даже неплохо.

То, чему учили, — ничего уже не помню. Кроме таблицы умножения. Это точно пригодилось.

А вот первые записи «с диска» помнятся так ярко, будто вчера было.

Магнитофон «Комета», — гордость для тех лет. Запись концерта «с диска» — пять рублей, с первой перезаписи — три рубля.

Большие, — но по пять, маленькие, — но по три, — это уже потом, позже было.

Долгое выклянчивание денег у родителей, их полное недоумение и непонимание, — почему за какую-то магнитофонную запись на непонятном нерусском языке надо платить такие бешеные деньги?

Первые записи: Fireball, Abbey Road, Let it Be. Осознание, но не сразу, что Beatles — это не только «зоринская» Can’t buy me Love.

Потрясение и щенячий восторг от Back in the USSR.

Кто тогда мог подумать, какая непростая судьба и страшная кончина ждёт USSR?

...От школы поворачиваю в сторону металлургического завода, на проспект Металлургов. Когда по проспекту проходишь за стадион, то уже хорошо становятся видны градирни и домны завода.

По-прежнему, как и тогда, непрерывно выпускающего в небо с клубами дыма сотни, вернее — тысячи тонн всякой дряни. Что и создаёт городу неповторимую, в херовом смысле этого слова, экологию. Плывут те же, как метко заметил Кабаков в «Страннике», серо-жёлтые облака.

Думаю, хозяину-индусу похер.

Вспомнилась производственная практика на четвёртом курсе. Нет, не здесь, в другом городе, но на таком же огромном заводе.

Литейный цех: жар, грохот, лязг, летящие искры металла.

По проходу цеха движется колонна: автопогрузчик, на вилах которого стопкой лежат круглые, раскалённые до цвета солнца заготовки, затем я толкаю двуручную тачку не помню уже с чем, и сразу за мной, будто нетерпеливо подталкивающий в спину, трактор «Беларусь» с телегой металлических заготовок.

Ребята из группы, что наблюдали картину, смеялись, — Видок у тебя был... Прямо — «Бурлаки на Волге».

А хули: на третьей, ночной смене, под утро действительно заёбываешься будь здоров.

...Подхожу к старому кинотеатру. Колонны, портики — сталинский ампир. Всё — обветшалое, потрескавшееся, дышащее на ладан. Бассейн в скверике перед порос осокой. Кинотеатр, конечно, не работает. Эх, а в своё время...

Толпы народу в очередях в выходные, — похер, какой фильм!, — не пробиться. Первые три ряда — по тридцать копеек, потом — сорок, и самые дорогие, — мало кто брал, — по пятьдесят.

Помню, шёл фильм с испанским певцом Рафаэлем, — страшно модным тогда, — очередь торчала из дверей кинотеатра на улицу и змеилась в несколько рядов.

Когда-то в этом кинотеатре я впервые понял, что круглая не только Земля, но и коленка девчонки рядом.

Что намного ощутимей и приятней какой-то умозрительной круглости земного шара.

Сейчас, через годы, название кинотеатра звучит мистично-символично — «Родина».

Потому что этот город и есть моя родина.

Которую покинул сорок лет назад.

И воспоминания уже в дымке тех лет.

Той жизни, которая была, как в том старом фильме, — миллион лет до нашей эры.