Стакан

Неприятные создания люди. Волосы в ноздрях, запах изо рта, руки немытые. Да нет, я не в обиде. В конце концов, без них меня бы не было.

Я стакан. Гранёный.

Не помню, как родился. Пришёл в себя от вибрации. Меня трясло. Я был в аппарате по продаже газировки. К аппарату подошла мама и сын. Мальчик лет пяти.

—Вовуля, ты какую воду будешь? С сиропом, или без сиропа?

— Я не люблю сладкую, — серьёзно сказал пацан.

Я вот тоже считаю, что газировка с сиропом — дрянь. Понравился мне этот мальчик. Мама бросила в прорезь монетку, аппарат затрясся, и я стал наполняться прохладной тяжестью.

Трудно это описать... Больше никогда меня не наполнят газировкой. Но навсегда осталось ощущение детства, тысячи лопающихся внутри пузырьков — символ будущей смерти.

Через двадцать минут меня украли. Волосатая лапа схватила и сунула в карман. Трясло. Пахло. Внутрь меня въехала папироса из мятой пачки «Примы». Было их трое. Загадка — почему они пьют именно втроём?

— Ну чё? Достал?

— Ага, — лапа вынула меня из кармана, извлекла из меня папиросу, и сунула её в пасть. 

Дым такой вонючий! Мы находились в каком-то парке, двое сидели на лавочке, третий стоял. Все они были разные, но в то же время отличались какой-то одинаковостью.

— Давай, Санёк, наливай, — сказал похититель. 

Санёк поднёс меня к внутреннему карману, откуда показалось горлышко бутылки. Потом в меня налили водки и выпили. И дети, и пьяницы пьют жадно, торопливо, с придыханием. Но дети потом бегут играть в футбол, а пьяницы ограничивают свои интересы глотаемым. Какая дрянь.

Я видывал всякое. Сколько раз из меня пили водку, портвейн, самогон, а с утра — пиво, воду, рассол... Сколько я видел ноздрей и ртов, сколько меня лапало рук.

Меня снова мотало в кармане. Через некоторое время раздалось неразборчивое: «Сщая Сция Лощадь Енина». Потом мотания изменили характер — из вправо—влево, превратились вверх—вниз. Похититель, судя по всему, принял горизонтальное положение. Я выкатился из кармана, упал на пол и чуть не разбился от неожиданности. Электричка. Пол засыпан шелухой от семечек, окурками. Рядом валяется скомканная газета:

«...запоследн... ...олхоз «Заря... сушек. Спросим... ...клики. Животноводч... ...мплекс... ...лока и мя...»

По вагону шла милиция.

— О, смотри — клиент!

— Вставай дядя, приехали!

— А?! Я же — ж это...

— Вставай!

— Куда?

— Домой дядя, домой! — похитителя увели.

Я пролежал на полу до утра, а утром меня подобрала Старая. Почему Старая? Так её все звали. С ней я пробыл долго — отмерял семечки на рынке. Вечером она пила из меня чай и жарила семечки, а ночью Старая клала в меня свою вставную челюсть, ложилась в кровать и начинала храпеть. Одной ночью Старая вдруг перестала храпеть, и спустя недолгое время я достался в наследство её дочери. Кроме меня ей досталась кровать, сковорода и однокомнатная квартира. Однокомнатная квартира, после коммуналки — великая и радостная вещь.

Дочь очень радовалась. Каждый день. Вместе с мужьями. По-моему, у неё их было много. Из меня опять стали пить водку по вечерам, и пиво по утрам. Жидкий центр тяжести — всё вокруг него крутится, а иногда на него и падает. В своём падении Дочь распродала все вещи, даже старую сковороду, только за меня держалась. Я одну штуку понял — нельзя за меня держаться, стакан очень плохо помогает сохранить равновесие.

Когда больше продавать стало нечего, она продала меня соседской Бабульке. Бабулька очень переживала за Дочь, что, однако не мешало ей скупать её вещи. Очень была Бабулька домовитая. У неё даже была коробочка с надписью: «маленькия и савсем нинашто негодные верёвочки». В меня она налила воды и воткнула луковицу. И чем дольше я стоял на подоконнике, тем больше мутнел. А чем больше я мутнел — тем меньше воспринимал окружающее. И хорошо. И ладно.

— Водки жахнем! — это были первые слова, которые я услышал очнувшись.

Меня несли из кухни, мокрого от водопроводной воды. Мной треснули по столу. Меня наполнили водкой, бросили лейтенантскую звёздочку, пустили по кругу. Чтоб вы подавились этой звёздочкой. Они не подавились. Допили, закусили, поставили на стол. Так-с... Колбаска, салатики с преобладанием картошки, запивочка. Тост за новоиспечённого старлея Шурика. ВМФ. Водка какая-то незнакомая. А это что такое? Пластмассовые стаканчики? Куда же страна докатилась, если стала делать стаканы из пластмассы? 

Страна, кстати, действительно докатилась. На следующий день я был завёрнут в полотенце и помещён в сумку «abibas».Что там ещё было? Ложка, вилка, ножик, открывалка. Три пары носков, бельишко, футболка, тренировочный костюм, «Корабельный Устав», старый номер «PLAYBOY», бутылка водки, мыльница, зубная щётка и паста. Ура Советскому Флоту! Впрочем, в то время он стал уже Российским...

До моря я не добрался — ночью на маленькой станции цыгане украли уШурикасумку. Содержимое было распродано на рынке, кроме меня и бутылки водки, которую из меня распили. Весёлые ребята цыгане. Коноплю мной делили. А я всё мутнел и мутнел.

Шершавый газетный лист. Им трут меня изнутри. Это хороший способ чистки стаканов.

«...дминистрация Президента. Б. Н. Ель... экономический рост иподъ... долларов...»

Непонятные слова.

В меня налили воду. Воду? Воду!

Потом что-то опустили, музыкально постучали этим чем-то о стенки, и мир неожиданно стал изумрудно-зелёным. 

Я услышал детские голоса, увидел серьёзные маленькие лица. Я стоял на столе рядом с листом бумаги, но на нём не было распластованного селёдочного трупа, огурчика, или плавленого сырка. На бумаге была Луна. Зелёная улыбчивая Луна.

Детский сад — вот где я оказался. Теперь во мне смывали акварельную краску с кисточек. Да, это было настоящее счастье. Акварельные папы и мамы, дома и зубастые лошади, богатыри и космонавты. И хотя к концу урока я был наполнен непередаваемо серо-бурой водой, мысль о том, что это смешение всех красок из пластмассовой коробочки, грела душу.

Иногда я воображал, что в меня опускает кисточку тот давешний Вовуля, мальчик, который не любит сладкую газировку, но, конечно, это было ерундой —Вовуля давно вырос.

Счастье не вечно. Меня заменили майонезной баночкой, а я попал домой к воспитательнице на полочку в ванной комнате. Во мне были зубные щётки и паста. Очень быстро я покрывался белым налётом, словно погружался в белый сон. Не противно, но и приятного ничего. «Хорошо бы очнуться опять в детском саду, чтобы до конца жизни вмещать в себя акварельную воду», — подумал я, и окружающая ванно-зеркальная реальность сделалась как бледный призрак.

—...дак какой-то в нём зубные щётки держал, кретинский мудак!

Рука с нестрижеными ногтями, выплёскивает из меня грязную воду. Вода из лужи.

Холодно. Костёр. Ночь. Бетонный блок. Грязные люди в грязной одежде. Развели костерок, что-то там жарят. Вокруг пустырь, почти стемнело, корявое, неестественное дерево. Меня поставили на бетонную плиту, непонятно как попавшую на этот пустырь. Грязных людей трое. Сразу выделяю Главного. Он сидит на самом удобном месте, возле костра. Посмотрите-ка! Над костром жарят огромные куски колбасы, насаженные на отработанные сварочные электроды! Водка какая-то незнакомая, но даже с первого взгляда дорогая: ABSOLUT. Изуродованные при открывании топором банки консервов. Дело пахнет кражей со взломом и начинает попахивать обугленной колбасой...

Я больше не хочу! Я устал! Дайте заснуть! Разбейте вдребезги!

...и шпротами. Они придвигаются ближе к костру. Распечатывают бутылку.

Меня начинает окутывать звон. Я не понимаю, откуда он появился, а грязные люди, судя по всему, его не слышат. Надо мной наклоняется горлышко бутылки. Я понимаю: звон внутри меня. Разливающая рука дрожит, от бутылки отделяется капля и медленно летит ко мне. Почему всё так медленно? Это усталость стекла, понимаю я, глядя на акварельно-зелёную Луну. Когда капля коснётся моего дна — я взорвусь...

Когда капля коснулась дна стакана — он взорвался. Разлетелся крошкой. Двое бомжей с удивлением посмотрели на третьего, который от испуга даже пролил водку.

— А я чё? Он сам лопнул!

—Мудак косорукий! Жаба, разлей ты, — говорит Главный.

Жаба даёт косорукому мудаку оплеуху, сметает с газеты стеклянную крошку, ставит пластиковый стаканчик, взамен лопнувшего, наливает всем по полной. 

Все смотрят на Главного. 

Это серьёзный гражданин. Будет что-нибудь ему не по душе — ногами запинает. Бывало...

— Ну чё, Вован, дерябнем, чтобы пёрло? Чем захаваешь? — Жаба замирает в ожидании ответа. А может кулака под-дых.

— Я запью.

— Кола, или минералка?

Главный выплёвывает измусоленную папироску, улыбается, показывая чёрные зубы и отвечает: 

— Сколько мне вас дураков учить... Я не люблю сладкую.