Бессмысленная гибель адъютанта Арсентьева
Семён Михайлович крепко обнял красноармейца за тощие плечи:
— Молодец, Пётр! Шикарненько всё провернул. Смело. Хочешь, саблю тебе подарю? Настоящую!
Красноармеец Петька покачал головой:
— Спасибо, товарищ Будённый. Вот искренне, от души. Но сабель этих у меня пруд-пруди. Вы секретную информацию обещали поведать. Так благоволите.
Семён Михайлович лихо закрутил роскошный ус:
— Вот смотри, боец. Чапаев ус закручивает тремя перстами, словно какой поповский прислужник. Срамота. А я двумя пальцами обхожусь. Это рабоче-крестьянский хват. Походный. У меня усы между большим и указательным мостятся. Что делает заворот пышнее, но строже. А Василий Иванович ещё и средним доворачивает. От того усы у него более изящно и гладко ложатся, хотя губу нижнюю всё равно скрывают полностью. Так вот.
Петька кивнул:
— Спасибо, что держите в курсе, товарищ маршал. Но если это всё, то я чувствую себе немного обманутым. Я же всё-таки через линию фронта ползал. Контузило меня не единожды. Языка ценного привёл.
Военные разом посмотрели в угол блиндажа, где на горстке сырой соломы уныло валялся связанным белогвардейский офицер.
— Ну, хорошо. — Сразу стал серьёзным Будённый. — Раз обещал, так слушай. Это тебе на славное пролетарское будущее совет: никогда, ни при каких обстоятельствах не упоминай при Чапаеве Татьяну Игоревну.
Было заметно, что Петька почуял интригу:
— Неужто зазноба штабная? Вот ведь шельма!
— Неа, — возразил Будённый, — психолог из сельского госпиталя. Доцент кафедры подсознательного анализа. Мастер когнитивных манипуляций.
— Цыганка, что ли?
— Да ну что ты, Петь. — Только отмахнулся маршал. — Её наша контрразведка тщательным образом проверяла. Татьяна Игоревна Оберштейн, в замужестве Катценельнбоген. Дочь доярки и плотника. Мама — Оберштейн Клавдия Захаровна. Доярка-передовик. Просто сумасшедшие надои выдавала. И это при минимальном количестве коров. Дело знает. Коммунистка до мозга костей. Сталь! Отец — Афанасий Дмитриевич Оберштейн. Весьма славно трудящийся плотник, который первым изобрёл четыре способа заточки рубаночного лезвия. Необычный человек. Эксцентричный. Играет в Го. Живут под Житомиром. Улица Менделеева 24, квартира 17. Третий этаж. На лестничной клетке направо. Евродвушка.
Петька покосился в сторону пленного офицера:
— Семён Михайлович, а это ничего, что вы так много личной информации в присутствии супостата выдали? Он ведь штабной. Адъютант, не меньше.
— Это всё хуйня, боец, — сразу же парировал Будённый, — забей навечно. Думаю, он и имени с перепугу не запомнил. Уж больно молод, стервец. Хотя Татьяну Игоревну, чего уж проще запомнить. Обычное имя — Татьяна Игоревна. Прям на язык ложится складно.
— Точно, — подхватил Петька, — как Магрипла Харипуллаевна, только Татьяна Игоревна. Звучит, как будто стеллаж с гантелями упал. Татьяна Игоревна. А вот интересно мне, товарищ командир, почему У Татьяны Игоревны отец Афанасий?
— Да тише ты, дурень. Вон вражина затихла и на ус мотает, хоть и рожа до бела скоблёная. Точно уши греет. Так что ты его на деталях не концентрируй. Тренируй ментальное рассеивание. Бред, ересь, чушь. Умение качественно работать с ахинеей — залог революционной секретности. Догма. В речи пролетария суть важен логический хаос, обилие звучных тезисов и патриотических речёвок. Меньше смысла и больше зубодробительных аббревиатур. Классика. По Марксу. Внемли великим.
Белый офицер пафосно приосанил свою связанную позицию:
— Je ne parlerai qu'à la haute direction. (1)
Будённый хмыкнул:
— О, оклемался, вашбродь? Славно, славно. Вот скажи мне, подпоручик. Ты же вроде русский хрен. Водочку холодную с белужьей икрой предпочитаешь. Баню с девками. И вместе с Антоном Ивановичем Деникиным за Россию Матушку от всей души топите. Ну, без нас, голодранцев краснопузых. Упёртая же типа патриотина, буржуй и контра наша родненькая, а говоришь по-французски. Что, соколик, без Родины, без флага остался, так теперь и речь родную позабыл?
Офицерик упорствовал:
— Je suis le représentant de la grande race européenne! (2)
— А я что, негр, по-твоему? — Нервно озлобился Петька. — Зря мы с вами, Семён Михайлович, этой контре так много про чапаевскую барышню рассказали. Ох и зря. Ведь запомнит, гад. Я вот точно всё запомнил: Татьяна Игоревна Оберштейн, Житомир, улица Менделеева 24, квартира 17. Третий этаж. Могу ещё раз повторить…
Будённый жестом остановил красноармейца:
— Не надо, верю. Но вражина белогвардейская уже всё равно ничего никому не расскажет. Он ведь к тому же и лица наши видел. Такой свидетель, сам понимаешь, для контрреволюционных недобитков очень важен. Так что, думаю, надо эту сволочь шлёпнуть. Хочешь, можешь сам лично с ним расправиться. Ты ведь давно хотел офицера порешить. Говорят, даже Деду Морозу писал.
Семён Михайлович достал здоровенный маузер и протянул Петьке:
— Держи, Петь. Шлёпни паскуду. Отведи душу. Успокой возмущенный сознанием нерв. Вальни гниду.
В углу блиндажа предательски зашуршала солома:
— Un moment, s'il vous plait… (3)
Будённый хмыкнул:
— Ты смотри! Неужто понимание родной речи к вам вернулось, вашбродь?
Офицер гордо выпрямился:
— В каком смысле шлёпнем, господа? Я официальный комбатант. Меня следует допросить, накормить и передать на доследование. А вы, господа, быдло-с. Как есть. Чуть что, так сразу шлёпнем…
Петька засмеялся:
— Хуясе ты выдал-с. Комбатант. Господа. Так мы тебя, mon ami, правильно шлёпнем-с. По-вашему, по-европейски. Мужицкой ладошкой по голой жопе. Норм? Ты бы ручками за спиной не сучил, судак белопёрый. Я их тебе тройным БДСМ узлом спеленал. Вы всей вашей садомитской армией не распутаете. Лежи, не трепыхайся.
Будённый наиграно возмутился:
— Ну-ну, товарищ красноармеец, где же ваша пролетарская мульти-гендерная толерантность? Так нельзя.
Боец почесал затылок:
— Если честно, Семён Михайлович, я до прошлой среды думал, что слово гендер — это анаграмма слова негр.
Маршал задумался:
— Красивая версия, конечно, слов нет. Но букв не хватает. Негр. Без буквы «д».
— И второго «е» в негре нет. — подхватил Петька.
Будённый снова задумчиво покрутил ус:
— В негрЕ как раз есть вторая «е», Петь. А в негр — нет. Смекаешь?
Петька кивнул:
— Да-с, каламбур получается. Ну и с буквой «д» вообще аргумент фундаментальный. Кремень-довод. Железобетонный.
— Вande d'idiots, сука. — Тихонько прошипел пленный офицер. — Сes crétins, блядь.
В блиндаж забежал вестовой. Поставил на стол чайник с самогоном, развернул газету, в которой был шмат мясистого сала, зелёный лук, половинка чёрного хлеба и упаковка индейки Пава-Пава, и мгновенно выбежал.
Петька разлил самогон по стаканам:
— Семён Михайлович, а с чего вы решили, что у меня с Чапаевым может вообще такой разговор случиться? Ну, про гражданку Оберштейн.
— Татьяну Игоревну?
— Ага. Я ведь к нему с важным докладом еду. Шифровки везу, депеши от командования, приказы, суши, соевый соус, знамя полка, имбирь. Мы с ним максимум обсудим, с какого фланга состав с артиллерией прибудет, откуда провиант для бойцов подвезут. Где конницу разместить, стол для покера. На баб точно мысль не вырулит.
Будённый улыбнулся:
— Ты плохо своего командира знаешь, Петька. Василий Иванович человек откровенный и несдержанный. У него теперь только и разговоры, что о Татьяне Игоревне. Прям вот спасу нет. Всё её имечко на языке катает. Быть беде. Я тебя поэтому и вызвал. А про наступление я так меркую. Конницу лучше справа пустить. — Будённый развернул на столе здоровенную карту. — Вот тут и тут. А здесь я бы пулемёты поставил. Прямо у этого оврага. Их в кустах можно спрятать. Отсюда обзор хороший и позиция на высоте. А на левом фланге, скажем, вот здесь, можно поставить четыре артиллерийских орудия…
— Отче наш, Иже еси на небесе́х, demande, — раздалось из угла, — вразуми дебилов окаянных, ведь всю наступательную операцию передо мной выложили, даже с географическими координатами. Да святится имя Твое, да прии́дет Царствие Твое, а мне уж пожить, видать, не доведётся…
Семён Михайлович свернул карту:
— Ну а чего ты свои зенки белогвардейские вытаращил? Обморок субтильный. Сам виноват.
— Да будет воля Твоя, яко на небеси́ и на земли́. Хлеб наш насущный да́ждь нам дне́сь…
— Что, вражина, проголодалась?
— И оста́ви нам до́лги наша, якоже и мы оставляем должнико́м нашим…
— Так ты ещё и в карты проигрался? Карточный долг — долг чести. Если хочешь, можешь сам застрелиться. — Подначивал офицера красноармеец Пётр. — le suicide comme moyen de préserver l'honneur, как говориться. (4)
Будённый искренне удивился:
— Ты по-французски балакаешь? А говорил, что у тебя два класса церковно-приходской.
— Так и есть, — энергично подтвердил красноармеец, — два класса. В первом классе астрономия, физика, программирование и французский. А во втором — суахили, японская проза, родная речь, труд, ОБЖ и физкультура. Факультативно посещал занятия по пролетарскому пению и самостоятельно разучил народный польский танец Краковяк.
— Красава! — Искренне восхитился Будённый товарищем.
— Krakowiak pour les baiseurs, les vrais messieurs dansent la quadrille. (5)
— Кадриль, говоришь? А если я тебе колено сейчас прострелю?
— Bien que techniquement krakowiak soit plus difficile. (6)
— Ну вот, ты не так уж безнадёжен. А память хорошая?
— Oui.
— Как зазнобу Чапаева зовут?
— Tatiana Igorevna Oberstein, mariée à Katzenelnbogen. Fille d'une laitière et d'un charpentier. Mère-Oberstein Claudia Zakharovna. La trayeuse est une avancée. (7)
Раздался щелчок от взведённого курка:
— И адрес назовёшь, гад?
— Je ne me souviens pas de l'adresse. (8)
— Так-то лучше. Живи пока.
Будённый достал из шкафа всамделишнюю вострую саблю:
— На, Петька, держи ещё одну. Ты теперь не просто боец, а боец-двусабельщик. К многосабельным войскам причислен. Гордись! Можем и коня второго выделить. Мало ли.
— Ну нет же таких войск! Блядь! И бойцов таких нет! С'est des connards. — возмутился офицер. (9)
— Сам ты придурок, — огрызнулся красноармеец, статно прилаживая вторую саблю на свободный от сабель бок. Je vous laisse, votre noblesse, dans les bonnes mains du camarade Вudenny. Аdieu! (10)
Когда за Петькой закрылась скрипучая бревенчатая дверь блиндажа, раздался сухой, как щелчок кнута, выстрел.
— Будённый, tu es un salaud. — раздался приглушенный голос офицера.
— Сам ты мазила, — сказал Семён Михайлович и выстрелил второй раз.
Потом третий.
Четвёртый.
Пятый.
(1) Я буду говорить только с высшим руководством.
(2) Я представитель великой европейской расы!
(3) Один момент, пожалуйста…
(4) Cамоубийство, как способ сохранить честь.
(5) Краковяк для лохов, настоящие джентльмены танцуют Кадриль.
(6) Хотя технически краковяк сложнее.
(7) Татьяна Игоревна Оберштейн, в замужестве Катценельнбоген. Дочь доярки и плотника. Мама — Оберштейн Клавдия Захаровна. Доярка-передовик.
(8) Адрес что-то не припоминаю.
(9) Вот же придурки.
(10) Я оставляю вас, ваше благородие, в надежных руках товарища Буденного. Прощайте!