2040 г (14 стр)

- Аааааа, - догадался Суровин, - война войной, обед по расписанию. Они теперь подчиняются только мне: на учениях мы отрабатывали прием пищи втроем. Гиркин поди без разрешения и вовсе отказался их кормить, а хитрый немец отправил всех троих на ужин. На часах девятнадцать пятьдесят пять, после свиста пролетевшей пули жутко захотелось подкрепиться.

- Недостойное поведение с гражданскими лицами, неуставные отношения с подчиненным, спровоцировал конфликт с подчиненным. Причины?, - коротко сформулировал Иван и посмотрел на лейтенанта так, будто он стал воротами и Иван хочет, чтобы эти ворота грохнулись.

- Я ничего такого не сделал. Кинов нету, сопли разводить не умею. Катерину разок приобнял, у этого уже истерика. Колеса…колес таких не найти!

- Кинов нету, - с раздражение повторил Иван, - все как-то договариваются с женским полом. Ты одну ущипнул, вторую. Вера, Катя. Я понимаю, нам с тобой погоны прилетели, потому что стояли ближе всех, но нужно же понимать, что это недостойное поведение для военнослужащего. Мне уже Подбережный на счет Веры выговорил, и я тебе так скажу: у Веры братьев нет, это Катя еще пятерым родственникам мужского пола не пожаловалась, за Веру я сам с тебя спрошу. Ты чего добиваешься? Дурачком тут прикинулся: кинов ему нету. С Гиркиным отлично сработались, ни один раз ходили. С его взвода доклад о неуставном твоем поведении в отношении рядового Спэрроу.

Большов повел плечами, как бы говоря «чему удивляться», а в слух сказал: - Ему не место с русскими пацанами. Он здесь чужой. Я ни один так считаю, пусть валит к своим в поселения, где их там держат. Это он сейчас такой хорошенький и сладенький, когда ему выгодно, чуть отвернулся: ничего же личного, только выгода. Трудно отказаться от звания «белого человека», невозможно. Он и сейчас, присмотритесь, считает себя выше нас.

- Тут долгий разговор вырисовывается, в деталях потонем, - подумал Суровин, - надо его отложить и вслух сказал: - Ты понимаешь, что мы сейчас на важном задании?, - сухо, растягивая слова и жестко глядя Большову в глаза сказал Суровин. Большов от тона немного призадумался, не понимая к чему разговор повернется и почему сейчас он так повернулся: о Джеке ведь разговор был, но на всякий случай также растянуто, с достоинством подтвердил: - Так точно.

 - Так точно, - протянул Суровин, - эта пробирка, единственная во всем мире, может изменить перевес сил. Людей, которые проявили не должную выдержку и упустили ее – расстреляли. При мне. В случае неудачи нас ждет такая же судьба. Тебя, меня и…Гиркина. Ты же не хочешь, чтобы расстреляли Гиркина?

У Большова на лице отразилась гамма эмоций и не высказанных мыслей: от «брешешь» до «серьезно», но он на всякий случай отрицательно качнул головой, не желая, чтобы Гиркина расстреляли.

- Как говорил Сталин: «У каждой ошибки есть имя и фамилия», поэтому оставь лирику про колеса, и о том, где и кому место: не твоя головная боль. Мы к этому разговору вернемся по завершению операции и результат разговора будет сильно зависеть от результата операции. Следуй плану, исполняй приказы.

Большов помялся еще для приличия и ответил: - Осознал. Исправлюсь.

- Возвращайся к своим людям и закончите осмотр зала.

В дверь постучались.

- Войдите, - крикнул Иван.

В штаб вошел Гиркин и, проводив Большова взглядом, за закрытой дверью спросил: - Был слышен выстрел?

 Они обменялись многозначительным взглядом: - Рядовой Спэрроу совершил случайный выстрел, а до этого угрожал лейтенанту Большову. Пока он лишен права использовать оружие. Докладывай. Что с подвалом?

- Чисто. Два выхода заблокированы снаружи. В условиях дождя я никого на внешний осмотр отправлять не стал. Камни не пользуются ключами, так что вряд ли это они закрывали.

- Хорошо, - Иван достал из кармана несколько бумажек из плотного картона, на которых напечатаны слова и спросил, - как Юдин?

- Операция еще идет. Будем надеяться. Товарищ капитан…

- Вольно. Садись, - сказал Иван и кивнул на стул возле стены и скоро подал одну из бумажек и пояснил: - Передашь на позывные «Царь» в два часа тридцать две минуты второго августа. На бумажке было напечатано: «Довожу до сведения. Колонна слабо укомплектована, патроны израсходованы на пятьдесят процентов. Капитан Суровин проявил халатность при расчете обеспечения и времени передвижения. Тархун-41 под угрозой. Прошу разрешения вернуть технику и экипаж обратно».

- И «подпишешься» своим позывным, - добавил Суровин. Гиркин вскинул на Ивана свои умные глаза и, окончательно утвердившись в предположении, что здесь есть люди и это послание для них, убрал бумажку в нагрудный карман и спросил: - Во сколько выдвигаемся в Лермонтово?

- Неизвестно,  - пересмотрев шифровки, сказал Иван, тоже убрал их в карман и добавил, - после получения приказа. 

- Иван, я должен сказать: нам пока здорово везло, но чем дальше мы здесь, тем меньше шансов на успех. Танки медленные, громкие и неповоротливые против камней. По хорошему, особенно  учитывая «это», - он хлопнул по карману, подразумевая шифровку, - надо выдвинуться как можно раньше, с рассветом.

- Командование ЭТО понимает, - сухо ответил Иван и более доверительно добавил, - понимает. Всё по плану.

Но у Романа Гиркина на душе было не спокойно, и не успел он подойти к вопросу с другой стороны, как в штаб постучались.

- А! Чай! Будешь горячий чай, - спросил Рома, - я сказал принести, как заварится.

Суровин кивнул. Иван-чай с травами заварен в термосе. Раздумывая как продолжить разговор, а по нему это хорошо заметно, Гиркин разлил чай по кружкам, отдал термос бойцам, рассеянно отхлебнул и видать обжёгся, потому что сразу же болезненно прищурился и сказал: - Ты не думай, это не страх. Нет. Вышел из дома как навсегда и сказал: через три дня не вернусь, не жди. Только если уж погибать, то за дело. Чем быстрее мы доберемся до Лермонтово, тем больше шансов доставить Тархун в штаб.

Иван погрел руки-лапища о горячую кружку. Влажный, чуть прохладный после знойного летнего дня воздух плыл по подвалу и звал раздеться, и выжать и форму, и нижнее белье, но чай хотелось именно горячий. Выветренные, позабывшие людей города пугают, жадные до былых времен стены норовят запустить в тебя свои «щупальца» и высосать все жизненные соки и будут требовать еще-еще-ещё. Раньше бы сказали «заброшка» с трупами. И когда люди находятся в таких местах, они отдают эти самые жизненные соки, как часть долга перед своими частенько уродливыми бетонными творениями.

- Большая удача, что мы забрались так далеко без двухсотых, - совсем не понял Иваново молчание Гиркин.

- Удача – это наличие плана и подготовки. Ты в этом плане – беспрекословно выполняешь приказы командира операции, а он делает всё возможное, чтобы выполнить поставленную задачу с наименьшими потерями.

Рома с сомнением глядел на кружку. После сказанных правильных слов его сомнения никуда не делись, тем и хорош Гиркин, что своим глазам и голове верит больше, чем чужим словам. А больше, чем своим глазам, он, пожалуй, готов поверить Ивану Суровину. Накопленный авторитет сделал свое дело. Он легко кивнул, и спросил: - А где сух паек? Я приказал принести три в штаб.

«Гирлянда» более-менее освещает только вход, стоящие у стены стулья и огромный железный шкаф – по всем догадкам сваренный когда-то в СССР сейф в единственном экземпляре для хранения драгоценностей, остались в полутени.

- А мои что едят?, - спросил Иван.

- Мне пайка не жалко?, - улыбнулся Гиркин, - рядовой Гофман голодным не останется: сказал, в штабе хранятся на утро.

Иван не смог бы дотянуться рукой до сухпайка, поэтому поднялся с места и когда взял верхний паек, то ссохшийся, промерзший одинокими, долгими зимами стул рухнул весьма и весьма трагически: ворчливо сообщив: ладно что-то положили на меня, но брать – это уже слишком. Как бывший мебельщик, Суровин прочувствовал всю тоску эффектно ушедшего в миры иные стула. Спинка брякнулась об сейф и там что-то глухо откликнулось. Иван с Гиркиным прислушались. В сейфе мог быть камень. Камни могут быть везде. Объяснившись жестами, они оба достали оружие, прикинув, как и куда надо стрелять, чтобы не отрикошетило. Иван дернул дверь. Дверь не поддалась. Внутри сейфа– тишина.

- Я осматривал. Дверь была закрыта, если он там, то не выберется, - сказал Гиркин.

- Если б камень хотел выбраться, остались бы следы. Это что-то другое, - сказал Иван, ухватился за металлическую ручку-скобу и дернул выше и на себя и еще раз. Просевшая дверь встала на место или близко к тому, распахнулась со скрипом, и они оба застыли перед немой картиной человеческого ужаса и отчаяния. Аж мурашки по коже пошли. Жутко умереть в одиночестве, скрючившись в железном ящике. Судя по одежде это – мужчина средних лет, седая голова и борода вообще ни о чем не говорят. Бывало и молодые люди седели на глазах. Умер он сидя, так и застыл. Упавший стул нарушил баланс вселенной этой комнатки, тело потеряло равновесие и ударилось о дверь, а теперь и повалилось на пол. В застывших, окоченевших руках мертвец держал разрядившийся телефон и исписанный красной гелиевой ручкой свернутый, посеревший лист плотной бумаги. Гиркин легко вытащил из рук бумагу и передал Ивану, и попытался достать телефон. Не тут-то было. Мертвец наотрез отказался расставаться с собственностью. Мышцы свело и заклинило. Рома раз дернул, два, три, и бросил это занятие. Зачем этот старый телефон.

Касательно листа, одна сторона исписана одним важным словом: простите.

«Простите. Простите. Простите меня. Маша, Сонечка, где вы теперь. Простите меня. Простите, умоляю…», - и так весь лист. А на обратной стороне какой-то бессвязный бред: «И были сады, и были джунгли, и сады хотели быть садами в джунглях, а джунгли стать садом и желания обоих были так сильны, что везде стали джунгли. Чужие джунгли, где людям нет места…и снова «простите, простите….»».

Тронулся человек, потерял рассудок. Оно и понятно. Шкаф-сейф разделен пополам вертикальной перегородкой, в правой части много полок, в левой всего одна горизонтальная перегородка, так что этот несчастный даже размяться, подняться на ноги не мог. Он выпал и остался в согнутом положении.

- Он не долго оставался живым. Наверняка, сердце, - сказал Гиркин и осветил фонариком шкаф. Иван согласился с выводом. В шкафу чисто, экскременты отсутствуют, внизу лежит хорошая кожаная папка, в которой нашлись несколько тетрадей шестого «а» местной, Пермской школы и пропускной на имя Павла Павловича Арсеньева, учителя математики.

Одни боги знают, сколько людей так погибло, не дождавшись ни помощи, ни инструкций. Никто не поможет, когда помогать некому. Цивилизация рухнула за один день, завалив обломками многих уцелевших людей. Они обрывали телефоны служб спасения, потом слали сигналы с просьбой о помощи, некоторые даже доходили до радиостанции поезда. Они умоляли прийти и помочь, говорили, что не в состоянии выйти из укрытия, что просто не могут справиться с собой. Первые недели Урал помогал исключительно себе, началось и быстро продвигалось строительство стены. На призывы о помощи отдавались инструкции, что делать и как себя вести, чтобы выжить. Потом в исключительных случаях поездом высылались группы военных, как например в Кунгурский детский садик, где воспитатели прятали детей в подвале до самых холодов. Бывало, посылали вертолеты или скидывали с воздуха оружие, но за одним человеком в железном сейфе никто не пойдет.

Они с Гиркиным вытащили Павла Павловича в коридор и приказали отнести подальше в фойе. Пусть там посидит, хоть после смерти вылезет из ненавистного ящика, а в том, что ящик был ненавистен, можно не сомневаться. Потом они с Ромой протерли руки и лицо спиртовым гелем и продолжили ужин. Профессиональная деформация как никак, вроде как у патолоанатомов: приходилось и спать рядом с покойниками, и принимать пищу. Душа улетела, осталась потрепанная «одежда», а они живые и жизнь продолжается.

Покончив с ужином, Суровин отправил Гиркина выспаться до часу тридцати ночи и вместе со своим расширившимся и сытым сопровождением, осмотрел вход в подвальные помещения. Итак, единственный вход.  Вниз ведет широкая лестница в три ступени. Верхние двери деревянные и разбиты, нижние из металла, целые, но запорный механизм выбит, плюс ко всему двери открываются и во внутрь, и наружу. Камни не пользуются ручками, так выбивают, поэтому…так, так, так…поэтому будем строить баррикады.

Суровин отдал соответствующие приказы и поднялся наверх. Навстречу в коридоре первого этажа из фойе спускался рядовой Бобриков. В руках он нес несколько футляров со скрипками, поверх которых лежали барабанные палочки. Щукин улыбнулся и кивнул головой. Осмотр зала окончен: Большов выводил взвод из зала и через одного они несли струны, баян в пластиковом футляре, барабан (совсем плохой), бубны в коробке, трамбон, еще какие-то музыкальные инструменты и в конце знакомую Бабу-ягу. Щукин понял, что вышли они не в очень удачный момент и принялся сигналить руками, чтобы Бабу-ягу бросили, что этого он не заказывал. В разбитых зеркалах на стенах видны его телодвижения.

- Рядовой Щукин, отставить взмахи руками, - скомандовал Иван. На счет всего остального он решил оставить всё как есть: вернутся живыми, Баба-яга порадует ребятишек, не вернутся – зачем портить настроение запретами. В фойе гиркинцы скидали кресла и прочую мебель полукругом, как ограждение. В одно из кресел посадили скрюченный труп Павла Павловича, чуть ранее найденный в шкафу. Иван даже опешил.

- Зачем посадили в кресло?, - спросил он.

- Так…., - протянул рядовой Дмитрий Королёв, - если камни придут, то пусть смотрит, как свершится месть, и мы с ними разделаемся. Возмездие за смерть.

 Он сказал это серьезно! И остальные молчанием согласились. У них у всех тоже профессиональная деформация.

- Ну хоть я не один такой, - подумал Суровин, - может им тоже мерещатся камни, и они тоже молчат, опасаясь отстранения от службы. Может мы все психи, а нормальные люди – это какая-то иллюзия из далекого прошлого, а люди из далекого прошлого думали также. И нет ничего нормального, и никогда не было и в этом прелесть жизни. Как-то так выходит. Дождь определенно сворачивал все эти слёзы, редел, небо чуть просветлело, и стала видна оставленная у входа техника. Только Иван набрал в легкие воздуха, чтобы отдать приказ укрыться на ночлег в подвале, как через главный вход вошел черный кот с рыжими-рыжими глазами. Вошел тихо, как и полагается кошачьему племени, осторожно ступая на осколки стекла и мусора. Кот сухой, надо понимать пережидал дождь где-то в укромном уголке разбитого фасада. Это точно кот: морда шире, наглее, хотя казалось бы куда уж наглее, коты крупнее кошек и взгляд ясно говорит: - И что? Можно подумать ты никогда не лизал себе яйца? Что правда, что ли нет? Отойди юродивый, мы с пацанами тут пометим все углы, потом можешь прийти, покормить.

Никто не признается в суеверии. И всё же он черный! Зараза!

- У него брюхо рыжее, - громко заявил глазастый Гофман и чувство облегчения, не желая считаться суеверием, тихонько выдохнуло. Скоро всё оружие перенесли в подвал, двери снаружи прежде всего укрепили сейфом из штаба. Если захламить лестницу и площадку перед дверями, то с большой долей вероятности, ночью их никто не потревожит. Кот побоялся идти к людям и на кис-кис-кис только повернул голову. Это хитрое животное никогда не скажет, что боится и не облает, и не подаст голос и никак не выдаст своей настороженности.

- А что я? Что я? Я тут лапу вылизываю. Где-то же мне надо вылизывать свою лапу: у вас у людей вечно всё не вовремя: то конец света, то обед, то курица пропала, а виноват почему-то я.

Иван подумал, что не может по реакции кота понять видел он людей или нет. Тысячи лет приручали и никакого толка. Тьфу!

- Быстрей! Быстрей! Королёв, Криницын куда вы перемещаете кресло с покойным?, - удивился Большов.

- А мы подумали, …

- Отставить думать. Это моя работа, оставьте покойного здесь: он умер, с ним ничего хуже уже не случится. Обещаю, - заверил Иван и посмотрел на кота. Кот заметил, что Иван смотрит на него и вернулся к интенсивному вылизыванию шкуры. Через двадцать минут подход к дверям был основательно завален, серьезным препятствием сгруженная мебель не является. Самая большая опасность ночью в том, что камни до последнего не заметны. Ну взорвем одну гранату, уничтожим одного: на шум остальные попрут, как опята. Перебьют всех. А так камни не заметят их.

 В Иване проснулись сомнения. Да, вот возьмет камень и решит идти через эту груду мебели. И что? Нужен запасной план. Он распределил людей на сон и караул, доложил Царю о состоянии дел и сел думать над планом здания на планшете. В случае нападения, нужно прорываться к машинам, танкам и используя их как прикрытие, организовать оборону.

Получается из подавала три выхода. А! Вентиляционные шахты. Шахты оказались на месте и по расположению соответствовали схеме, но слишком узкие. Ближе к полуночи доценты доложили об улучшении состоянию Юдина Кости. Иван навестил его: глянул живой, пьет, говорит, рядом сидят два его закадычных  дружка, на два-три года старше и решил не тревожить разговорами. Остальные бойцы расположились на отдых в общем коридоре, три человека и Гиркин в соседнем санчастью помещении. Люди спали или дремали спальных мешках, большей частью расстегивая и не залезая в них, поскольку жарко и после дождя душно. Всем дан приказ соблюдать тишину, если и переговариваются, то фразами и шепотом.

Иван немного жалел, что поставил камеры снаружи только на «Уралы», поскольку рискованно было отправлять людей в дождь и крепить камеры вокруг театра. Да, получалось так. И всё же камеры будут нужны, когда они будут выбираться из подвала. Дело не только в дожде: внутреннее чутьё говорило, что делать этого не надо. Вот это внутреннее чутье иногда обманывает, ненадежный инструмент, но обычно Суровин предпочитает с ним ладить. Главное, чтобы чутье не спорило с уставом! Специалисты космической службы смотрят на них оттуда, сверху, с самых высоких небес, и держат полковника Ярового в курсе, а тот, если информация важная, прикажет проинформировать командира операции «Ветер».

- Всё равно ни черта не видно, - успокаивал себя Иван, отдал планшет с выведенными на него камерами Гофману и вместе с Щукиным и Джеком они устроились на сон в штабе до четырех тридцати утра.

 Промежуток времени между «закрыл глаза» и «провалился в сон» выдался таким коротким, что можно сказать отсутствовал. Моргнул, уснул. Всякая бессонница прекрасно лечится военной службой. Раз и нет тебя, да еще напряженный день сказался. И сколько бы не длился глубокий, восстанавливающий сон, перерос он в кошмар. Незаметно так перерос: был, значит, такой спокойный, глубокий сон и вдруг из этой освежающей тьмы вылепилась голова камня. Взгляд у камня непривычно сосредоточенный, осмысленный, будто бы даже поумневший. Зрелище наипротивнейшее, уж не говоря о том, что пугающее.

- Грохну его! Сейчас из тени весь вылезет, и точно грохну, - во сне подумал Иван и потянулся к каменной голове.