Встречи с Гоголем… (из последнего)
Проснувшись среди ночи, уже немолодой человек, которого мы зовем А, долго ворочался, пытаясь уснуть, но в голову лезли всякие мысли — одна хуже другой. Накануне столоначальник раскритиковал А прямо в присутствии, где он служил. Раскритиковал, надо признать, совершенно несправедливо. Стоял А перед начальником почти навытяжку, лупал только глазами и что-то едва мычал в ответ на критику. Видя никакую реакцию, начальник еще более распалился, окинул присутствие грозным взглядом, и перенес свой гнев на подчинённых. Те пригнулись, уткнувшись в свои бумажки. Все понимали, что бешенство начальника вызвано вовсе не их неудачами по службе, а поведением начальниковой жёнушки — откровенной потаскухи, как все про нее считали между собой.
Немолодой, а даже скорее пожилой человек, тяжело переживал критику. Целый день он ходил сам не свой, а вернувшись домой прокручивал в голове слова начальника и придумывал все новые и новые доводы в свое оправдание. К вечеру он дошел уже до того, что в мыслях своих плевал начальнику в рожу, хлестал его перчаткой и вызывал на дуэль. «Стреляться! Непременно стреляться!», — вслух повторял А, шагая из угла в угол. С этим он и уснул зыбким, недолгим сном.
В боку у А что-то кололо, сердце то прыгало, то замирало, пожилому человеку представлялось, что у него в тот же миг случится апоплексический удар, скорая, как всегда, опоздает, и… Нет особого смысла пересказывать ночные страхи пожилого человека — кто дожил, тот и так знает, а молодым людям это вовсе ни к чему — успеют ещё догнаться.
Где-то в городе зазвучала сирена, то ли пожарных, то ли санитаров. В морозном воздухе сирена долго бродила среди построек, отражаясь в бетонных стенах многоэтажек. Луна, не мигая, смотрела прямо в окно нездорового человека.
Тут-то все и случилось! Как это произошло автор на знает, но было это не в первый уже раз, а может быть даже и не в последний.
Пожилой человек наконец разлепил склеенные веки, решив, что уснуть не удастся. Когда взгляд прояснился, А увидел, что отражается в трюмо в виде человека с торчащими в разные стороны волосами, с опухшей, покрытою черной щетиною физиономией, с заплывшими глазами, в грязной сорочке с воротником и галстуком, в кальсонах и в носках. Таким он увидел себя в трюмо, а рядом с зеркалом увидел неизвестного человека.
Тут, простите покорно, я перебрал! По правде сказать, все случилось не так, а, если совсем уже честно, не так и вовсе, как случилось когда-то со Степой Лиходеевым в известном романе. Волосы у А никуда не торчали, поскольку лет уже как тридцать был он головою гол как сокол. И щетины никакой у пожилого человека не было, а был он чистый лицом и в чистой пижаме вполне приличного вида. В кресле же напротив действительно сидел, но никакой-то незнакомец, а Николай Васильевич, с которым у А были странные, если не сказать таинственные, отношения. Однако отношения эти случались обычно по пятницам и, как правило, в 13-е число.
— Мороз, однако! — пошевеливаясь, скрипя промерзшей шинелью, объявил Николай Васильевич, — Тяжко стоять на холоде, да и народу нет на бульваре.
— А чего ж вы стоите? Давно бы слиняли! — высунув голову из-под одеяла, заявил А писателю.
— Да то ж! А ты видав, что там под низам намелевали? — писатель вопросительно посмотрел на А.
— От Правительства Советского Союза, — начал было пожилой человек.
— Хрен с редькою я положил на это правительство! — вспыхнул писатель. — Великому русскому художнику слова, понимаешь? Художнику слова… — намалевали про меня, черти поганые!
— Ну, а разве вы не художник, — А вопросительно глянул на гостя.
— Это ты художник слова — целыми днями бумагу мараешь, выдумываешь невесть что, чего и в жизни-то и нет!
Тут Николай Васильевич, отдадим ему должное, попал А прямо в глаз. Действительно, пожилой человек имел место в присутствии, которое еще называют государственной службой статистики. И занимался А тем, что с помощью художественного вымысла втирал очки вышестоящему начальству по его же собственным начальственным указаниям. Начальство обычно приказывало увеличить рождаемость, вопреки статистике с мест, прибавить населению среднюю зарплату, увеличить продолжительность жизни, да мало ли чего еще!
Пожилой человек заерзал в постели. Умом-то он понимал, что мошенничал, подделывая отчеты все эти годы, но… С другой стороны, А считали на службе хорошим специалистом, преданным делу ответственным работником, он даже был награжден почетной грамотой вышестоящего министерства. Если бы не вчерашний разнос от начальника, А обиделся бы на такие слова, но то до разноса, а теперь…
— Ладно, пойдем согреемся, — неожиданно смягчился писатель, вынимая бутылку.
Пожилой человек вскочил и с радостью потрусил на кухню. Там они долго сидели, распивая сначала одно, потом ещё и другое и третье. А рассказывал про уроки литературы в школе, про «Мертвые души» и «Ревизора». Интерпретация, полученная на уроках литературы, веселила Николая Васильевича от души, он хохотал в голос, хлопая себя по бокам.
— Што? Чичиков! Чичиков? — кричал писатель. — Яки ж мастера! Яки ж брехуны! Так всё испоганить — писаки, прости господи! Ото ж словоблуды поганыя.
Когда начало светать Николай Васильевич объявил, что ему пора.
— Гляди счас пойдут сабак выгуливать, чёрт бы их забрал.
Пожилой человек тоже засобирался. Был он настроен решительно непременно стреляться. Говорят, что в тот день статистика как с дуба рухнула. Но я тому не свидетель.
Такие вот дела.
