Ничё-ничё…

Мезельцев поддал с мужиками в гараже, разорался дома и был выдворен из супружеской опочивальни в унизительность коридора. Демонстративно хрустнув раскладушкой, расположился на кухне. Задумчиво возлёг.

— Ничё-ничё... Щас.

А «щас» — пустовал. В головёнке ожили лики вселенского стыда и принялись выкидывать коленца на пару с безрассудной гордостью. Хуже этих танцев были только анекдоты начальника.

— Этот, небось, спит уже, — скривился Мезельцев, представив начальниково рыло. — Дрыхнет, ни горя, ни забот.

Мезельцеву нужен был примирительный шаг, поступок, стратегическое решение. Чтобы вновь оказаться угодным дражайшей половиночке. Стать, как говорится, вхожим. Но мысли крутились вокруг политической повестки, а ещё привязалась песня Летова про дурака. Ходит который по лесу. Ищет который глупее себя. В этой песне ещё — ходит смерть по улице. Несёт блины на блюд...

— Блины! — аж воссиял Мезельцев. — Блинки в масленичную недельку-то! 

В блины Мезельцев умел знатно и это утверждал всяк, кому доводилось отведать. Блины научила заводить бабка. У маменьки тоже получались неплохие, но бабка! Это что-то с чем-то! Это атас! Это сливай воду! Это — тушите свет!

— Нежнейшие сейчас сбацаем. Ажурные! — Мезельцев, чтобы не разбудить семейство, Барышниковым запорхал по сцене кухни. — Яичечки сейчас с сахарком и солькой взбиваем потихонечку... Молочка добавим, мучки просеянной ебане-е-ем...

Мезельцева проснулась от детского писка и хохота. Проспала из-за этого урода.

— Доброе утро, Марина Юрьевна, блять... — она поднялась и пошла на звуки восторга.

На кухне сидели дошколята дочь и сын. И этот с ними. Пировали.

— Я думала, мне запах блинов приснился, — она скрестила руки на груди и подперла дверной косяк.
— Нет, мам! Настоящие блины! — закричала дочь.
— Самые настоящие-принастоящие блинищи! — заорал сын.

Дорогие, любимые дети очень любят орать. Особенно с утра. Мамино счастье.

— Это в исполнении вон того элемента пирушка у вас? — она кивнула на Мезельцева, отчаянно пытающегося преобразить довольную физиономию в стыдливую.

— Это же папа, а не элемент! — очень громко заорали и захохотали комочки счастья.
— Дорогая! Кофе? Блинок с икоркой? — этот.
— А что у нас, любовная лодка набрала ход? Или разбилась о быт? — эта тоже хороша.

А комочки чавкают и шумят. Им не до выяснений. Им вкусно: у них детство. 

— Ход! — утвердительно кивнул Мезельцев.
— Тогда кофе. А я в душ.
— А со сгушёночкой сделать тебе, Мариночка, блинок? Закрутушечку!
— Сделай... Закрутушечку, сука... — через паузу, из глубины квартиры.

Но с примирительными нотками в голосе!

<2024>