Замыкая круг

У меня в руке — цветная фотография «Фуджи», снятая на заграничную «мыльницу». На ней — вторая половина восьмидесятых, мне десять лет. Третий класс посольской школы.

Дедушка — заслуженный путеец, откомандированный на три года в иностранную столицу, прихвативший с собой жену и внучку. Летом мы переехали в небольшой городок — сонный, уютный, жаркий, с многочисленными лавками, где продавалось абсолютно всё. Абсолютно всё, кроме алкоголя. Спиртное по строгим местным законам было запрещено. Было безалкогольное пиво — солодовый напиток со вкусом лимона, граната или кофе. Но ни капли привычного бухла.

Хотя дедушка рассказывал, что его старинный приятель Волочаев пил в этом городе подпольную кишмишовку. Но при этом добавлял, что кишмишовку не закусывают — слишком резко пахнет, поэтому на праздничный стол её не поставишь. И на праздничный стол дедушка ставил медицинский спирт из местной аптеки. Спирт нуждающимся в лечении местным гражданам отпускали по рецептам.

Вместо рецепта дедушка, жалобно подвывая, рассказывал аптекарю, что спирт нужен для обильных компрессов, потому что его маленькая внучка расчёсывала свои комариные укусы самым ужасным образом. Дедушка рисовал на себе прихваченным из дома фломастером территорию этих расчёсов, похожих на слившиеся материки Гондваны раннего мезозоя. Доверчивый аптекарь плакал и звал своих детей, чтобы они, слушая о страданиях незнакомой маленькой девочки, вырастали отзывчивыми и сострадательными людьми.

Целый месяц аптекарь отпускал лекарство для внучки в поллитровых бутылках, упакованных, запаянных и опломбированных, как и положено для сосудов с ядом. Поллитровки с ядом закончились — пришлось покупать его в крохотных флакончиках, похожих на игрушечные бутылочки для Барби. Дедушка ругался сквозь зубы, вытряхивая перед обедом кукольные флакончики в гранёный стакан, но дальше было ещё хуже. Спирт и слёзы аптекаря в конце концов пересохли окончательно, и впервые с нашего приезда дедушка лёг спать трезвым. Он очень страдал.

В середине ночи дедушка надел шляпу и из кровати перелёг в крохотный детский бассейн во дворе дома под яблоней. Дедушка лежал в бассейне и ждал, пока его осенит упавшее с дерева яблоко. К утру осенило. Дедушка отправился в продуктовую лавку и, вернувшись с тяжёлыми пакетами и облизывая пересохшие губы, поставил самодельную брагу на покупных яблоках и дрожжах объёмом в одну лежачую ванну.

В нашей иноземной квартире было две ванных комнаты: одна — с глубоким эмалированным корытом, вторая — с поддоном и душем. Дедушка врезал в дверь ванны с корытом замок и в глубоком одиночестве ухаживал за греховной яблочной брагой. Бабушка очень обижалась, что дедушкины ухаживания не имели к ней никакого отношения. Бабушка ревновала дедушку к яблочной разлучнице и, если бы могла проникнуть в ванну в дедушкино отсутствие, то без раздумий нырнула в брагу, чтобы стать такой же юной и желанной.

Время от времени дедушка брал деревянную лопату, становился у борта корыта на одно колено, как гребец на каноэ, и грёб лопатой, как веслом. Брага весело перемешивалась, играла и пахла пьянящим женским телом.

Когда брага была окончательно готова, в доме возник, как из табакерки, старинный дедушкин приятель Волочаев, прискакавший в командировку с дистиллятором из обычной скороварки и лабораторной трубки из закалённого стекла. Трубка была прямоточной, со встроенными сообщающимися шарами, обтекаемыми холодной водой из впаянных клистирных трубок. Холодильник одним концом входил через клапан в скороварку с брагой, а с другого конца в стакан струился чистый и крепкий дистиллят фракционной перегонки.

Дедушка с Волочаевым поджигали пробный самогон, проверяя его на горение. Всё, что не горело, сливали в канистру на «чёрный день».

Вечером в саду дедушка с Волочаевым, крепко обнявшись, как и положено старинным приятелям, пили яблочный самогон и пели громко, мимо нот: «И останутся, как в сказке, как манящие огни, штурмовые ночи Спасска, волочаевские дни». На словах «волочаевские дни» они обнимались ещё веселее и крепче.

А на следующее утро Волочаев пропустил свой самолёт, как пропускал стакан утреннего самогона — не морщась и без закуси. Ну и что? Завтра тоже можно улететь. Улетел через неделю — и только потому, что бабушка настучала про брагу начальству Волочаева: ей до глубины души опротивел фальшивый мужской хор.

Дед сутками тосковал по Волочаеву, ожесточённо гнал самогон и намертво молчал. В оглушающем приступе тоски дедушка принял на борт много выше ватерлинии и неловко упал на дистиллятор, снайперски раздавив стеклянный холодильник. Махнув рукой на козни судьбы и бабушки, дедушка пил брагу прямо из корыта, свесив в него голову движением леопарда. Мог бы и утонуть, но тут к нам очень кстати приехал начальник Волочаева, решивший самолично проверить работу ненадёжного подчинённого.

Для оживления разговора он купил в дьюти‑фри отеля для иностранцев две бутылки виски. Вечером они с дедом пили виски, заедая их длинным, как банан, арбузом. Бабушка тоже пила виски, развлекая мужчин рассказами, как она в помывочный день в отдельно стоящей в саду бане, абсолютно обнажённая, села на чёрного скорпиона — смертельного по осени. Начальник Волочаева взвесил задумчивым взглядом раздавшиеся контуры бабушки и дальнейшим продолжением истории не увлёкся. Они с дедом допили виски и, обнявшись, пошли к заветному яблочному корыту.

Начальник Волочаева прошёл тот же долгий недельный путь к самолёту, как и его подчинённый. Итоги проведённой им проверки устроили абсолютно всех. А в скором времени командировка дедушки закончилась, и мы вернулись домой.

На фотографии, которую я держу в руках, — солнце, детский бассейн, яблоня, дедушка, бабушка, я и Волочаев в семейных трусах.

Прошло сорок лет, и от прошлого осталась только эта фотография, которая, если закрыть глаза и прижать её к щеке, отзовётся весёлым теплом горящего дедушкиного самогона.