Есть у нас один закон в деревне
Есть у нас один закон в деревне —
строгий, нерушимый как скала,
правильный и нестерпимо древний —
пращуры, заветы, все дела.
Тот закон довлеет и поныне,
и никто не бычит супротив.
Он записан даже на латыни,
но латынь — не наш императив.
Он глубок как сабельная рана,
режет правду-матку как пила:
что ягнёнок вырастет в барана,
а козлёнок вырастет в козла.
Так веками шло в деревне нашей,
но времён споткнулась карусель.
Из ворот столетней бабки Глаши
вышел зверь, невиданный досель.
Зверь тот был изящен как танцовщик —
тонкий стан и гордые рога.
Нам роднёй пропорции попроще,
эти ж — непривычны нифига.
Как-то стало стрёмно, зябко стало,
прозвенел тревожащий звонок:
вместо бархатистых причиндалов
розовое вымя между ног!
Молодое, крепкое, тугое,
и о двух пленительных сосцах —
словом, беззастенчиво нагое…
Вздрогнули дробины в бубенцах!
Естество козлов ключом вскипело,
а баранов — встало на дыбы,
словно под хвостами рвали тело
вожжи сыромятные судьбы.
Что же ты наделала, Глафира?
Из какого ведьминого мха,
флогистона, ребиса, эфира
был изваян сей сосуд греха?
Опоздала старая с ответом.
Дачник, скуф по кличке Голубок,
из ружья двуствольного дуплетом
выстрелил в каракулевый бок.
Точно в сердце угодили пули.
Кровь струёй из раны потекла.
В бешенстве на дачника взглянули
все козлы — до крайнего козла,
все бараны, в том числе ягнята.
Что-то будет, боже сохрани!
Самок убивать весьма чревато —
даже если грешницы они.
Загремели крепкие копыта,
выгнулись рога как арбалет.
Что там было дальше — шито-крыто,
только Голубка пропал и след.
Плакала Глафира безутешно.
В небе слёзы лили облака.
И сочились из сосцов неспешно
капельки парного молока.
Есть закон в уставах деревенских,
нерушим в любые времена:
если млечный сок в сосудах женских,
значит, мать кормящая она!
Аксиому эту подтверждая,
вышли из двора — за рядом ряд —
табунок… отара… может, стая
женственных, как маменька, зверят.
И козлы, бараны — вся деревня
выучили. Выучи и ты
правильный закон, ужасно древний:
жизнь пуста без женской красоты!