Чао, Бамбула
Евгений, непонятные неземные отношения, немецкая музыка, рыжая баба, мужык с подросшей собакой.. мой заказ.. пишы!
Вова Моро
— Послушай, далёко, на озере Чад...
— Изысканный бродит ишак! Ну нет сил уже! Помолчи хоть чуть, давай просто полежим! Вот так, да, едва соприкоснувшись рукавами.
Когда они лежали вот так, куртуазно касаясь ноготочками мизинцев, в чем мать родила, ни он, ни она усилием воли старательно не замечая его вопросительно колосящийся уд — он всегда с отвращением вспоминал порнуху, давнее ретро, снятое на плохую ленту, чуть ли не чёрно-белое, где шупленький паренёк был вынужден — за мзду! — трахать старую, рыжую, худющую, будто прямиком из Бухенвальда, немецкую суку. Он тогда отметил сквозь наплыв тошноты, что режиссёру подобного пошлого бутора надо бы отбить руки и набить @ballo за попытку сделать случайного зрителя импотентом. На несчастных нельзя было смотреть без слёз. На скулах парня играли желваки, на лбу бисерился холодный пот, когда он героически пытался вмять вялого в запутанные седые космы под приподнятую над столом, дрожащую от старости, ногу. В мире не было более далёких и чужих друг другу людей, чем эти двое. Где-то бабушки пекут внучатам блинчики, читают на ночь добрые сказки, кутаясь в старомодный ШУШУН и нацепив большие роговые очки на нос, вяжут носки, мирно постукивая спицами — а тут... Без любви, приговорённые друг к другу, за жалкие гроши — артхаус момента был безупречен, воображение дорисовывало цепи и тарелку похлёбки в конце убогого матримониального интеркорса. В гладиаторских боях было на порядок больше любви и милосердия и на порядок меньше героизма, чем в этой ККашной кавер-версии на сказку про бабу Ягу.
— Послушай... нет, отнюдь, я не хочу пытать тебя стихами... но почему просто не поебаться? Ну, туда-сюда, как люди, без всех этих...
— Ты не понимаешь, да? Всё это так обыденно. Пошло. Безвкусно. Это делают все. Но мы не все, понимаешь? Я не хочу быть как все. Мы другие. Мы же столько говорили с тобой... не заставляй меня думать, что я ошиблась в тебе. И потом... твоя собака.
— А что собака?
— Ну посмотри, как она смотрит. Она же ревнует.
Из тёмного угла светили два красных уголька. Не мигая. Временами, взбалтывая темноту, из баскервилистой пасти псины вываливался длинный язык, издевательски медленно обводил черную морду и повисал, выказывая презрение этикету и условностям. Собака сосредоточенно дышала и перебирала лапами. По всему видать, она раскидывала мозгами и кумекала, что к чему: дать им кончить? Ну, или хотя бы НАЧАТЬ?!
— Эй, Бамбула... Бамбула, чао. Ты знаешь, мне нравится твоё имя. Оно такое, знаешь.. Звонкое. Как ото в барабан хуяришь — бум, бум. Ничего, что я по-французски? Ты, индийский раджа, сын бао-баба и бао-бабы. Класс, будто стучишь в там-там, или тамбурин. И зачем я тебя выдумала?
— А у тебя неплохая фантазия, мерзкая рыжая баба. Надеюсь, мы перечислили все реперные точки, заданные Вовкой Моро?
— Неа, надо еще то, как его... О, поставь-ка Эпштейн.
— Файлы?
— Нет, просто музыку.
— А, тогда Рамштайн.
— Ну, нехай Рамштайн. Рамштайн клёвый.
Зазвучал Рамштайн. В кипящем котле беспокойно засучил ногами Эпштейн. Черти тут же подкинули ему под котёл дровец. Файлы, доклады у конгрессе, компромат и крамола, позор и стыдобища. Они лежали и курили. Болтали. Секс всё не шёл. Читали стихи. От стихов кружилась голова и подташнивало. Было тепло, свеча горела на столе и башмачки...
— Ты прекратишь, на конец сыпать этими штампами? И кстати, мы соприкасаемся уже отнюдь не рукавами. Где твой мизинец?
— Ах, не обращай внимание. В конце концов, тебе могло просто показаться.
Собака в углу продолжала ревновать и раздумывала: порешить обоих, или только её?
Голое тело Бамболео совершенно отчётливо тосковало по чистому, нагретому солнцем, асфальту, на котором — bellissimo!- не разъезжаются ноги и не хочется сесть на шпагат. За бортом минус пятнашка. Господин февраль слетел с катушек и вываливал всё, что накопилось. Белое, бесполезное гавно уже подпирало к окну, к горлу, к печени.
— Мне холодно... — жалобно произнёс он намеренно дрожащим шёпотом, — можно я погрею еще и средний палец? Пальчик?
Она вздохнула, махнула рукой — ну что возьмёшь с плебея! — и расталдыкнулась ногами в позе полу-лотоса, органично перейдя в неё из супта баддха конасана, не забыв при этом сложить большие и указательные пальцы в мудры гьян. Ну и, понятно, глазки закрыты и вот это вот всё — «ОММММ!». Он тут же отнюдь не преминул вкусить, так сказать, угощеньица, и покрыл... нет, даже не так — присовокупилл! Сиречь... сиречь.. индо... Тьфу, то есть, короче, сделал то, чего так ждала от них собака, чтобы спустить себя с внутреннего поводка, поиметь моральный повод и дать себе давно обетованную слабину.
Рамштайн отрабатывал на все деньги так, что дрожали стены, но это всё чертовски не вязалось с накипевшей любовью, что даже собаку сбивало с толку, отбивало ей нюх, сворачивало уши в трубочки. Она ошарашенно крутила головой и поражалась: как её хозяин может пытаться влындить этой рыжей суке под хвост при таком шуме? Когда хочется тупо зажать уши лапами, залезть под диван, достать чернил и... скулить!
Минута её неуверенности сгладила и развеяла набрякший было в воздухе трагизм. Бамбулай с сочным чпоком вынул палец, взял молоток, навсегда выключил Рамштайн, босиком прошлёпал в угол, спихнул кота, спящего на мешке с супер-бюджетным «Вискасом», и с горкой, от вольного насыпал корм оцепеневшей собаке.
Здесь уместно втулить многозначительное многоточие.
А вот сейчас, он и она, сполна вкусившие наконец любовной патоки, удаляются вон туда, по заснеженной аллее, по снегу, сквозь снег. Снег липнет к ресницам и вязнет в зубах и губах, как до этого вязнул Рамштайн, будь он неладен. Рука в руке, след к следу, рядышком, щека к щеке... многоточие... Что такое счастье, если не прогулка влюблённых по безлюдной аллее почти в полночь, сквозь тихо падающие снежинки, после долгожданного и опустошительного коитуса накануне?
Дома, в квартире, в оглушительной тишине, нарушаемой скрежетом зубов по металлической миске, собака доедала кошачий корм и едва не выла со стыда. Была ли она сука, кобель? Я не знаю, спросите у Моро. Глотая слёзы обиды пополам с горьким кормом позора, собака утешала себя тем, что её в этот час не видят знакомые псы. Дожила, блять, жрать кошачью баланду... а ведь я любила его. Верила. Доверяла.
Стоп — минутточку: а может, я всё-таки кобель?! Может, я потерял ИДЕНТИЧНОСТЬ?! Собака — это она или онн?! У меня путаются язык и мысли. Что ты подмешиваешь ему в корм, Бамбула? Во что ты меня втянул, негодяй? Бедный кот спит целыми днями. Он явно на что-то присел.
Ничего, ничего... всё устаканится, уляжется.... Они придут усталые, счастливые... лягут рядышком, обнимутся, уснут... и тогда приду я. Сяду над ними, буду долго на них смотреть, слушать как они сладко и мирно дышат. А потом
Я СПОЮ ИМ РАМШТАЙН!!!!!!
Литературное арт-ателье «Джон and zaza Zupperbill»