Девочка в маске. 1 часть

1.

Седая облезлая дворняга вилась у ворот бревенчатого покошенного дома. Вся прогалинах серая шерстка разлеталась как пух, а остатки черствых волос собачонка стряхивала лапой. Она терпеливо ждала и смотрела черными сливами на калитку и тени двора, а когда терпение иссякало, весело крутилась за хвостом. Скоро устанет, посидит, вывалив язык, и снова запетляет по кругу. Утром выходил хромой старик, ставил малявке горшочек горячего супа с хлебом и грелся на солнце. Прохожие мило ему: «Как здоровье, Федяка?», а он жмурился и низко кивал в ответ. Голова и лицо сутулого, хриплого старика заросли седыми лохмотьями, как плющом. Ходил в перевалку, держась за спину, колени его гудели, а когда щелкали, ворчал на них. Вечером, когда по небу растекались розовые облака, Федяка выходил с изогнутой корягой вместо трости.
— Идемте, Маргарита, хвать сидеть, — тут же дворняга начинала усердно ерзать толстым тельцем и мотать хвостом, как веером.
Старик еле плелся, тяжело дышал и нередко останавливался, опершись на кривой костыль, а Маргарита юрко скользила между ног, проносилась мимо галопом и шугала стаи голубей, которые вздымались серым облаком. Федяка наблюдал, как бойкая дворняга отчаянно пыталась допрыгнуть до низкой ветви унылой березы, и слабо, незаметно улыбался под густой бородой. Когда нежное небо алело и над холмами догорал кусочек солнца, они возвращались домой. Напоследок усталый старик чесал Маргариту за ухом, отчего она в наслаждении скулила и невольно дергала задней лапой. Спала дворняга под протертой, трухлявой лавкой, вставала на рассвете, обнюхивала пустое примятое место горшочка и металась рысью по улице, пока живот не зажужжит.
    Деревенских мало заботил Федяка, одно только «как здоровье» доносилось сухо и бездушно; так состарился он с Маргаритой и ушел с мыслью, что никто, кроме нее не заметит. Но одним утром, когда старик не вышел, все поняли. Поняли, устроили все как надо, и нашла на деревню туманом тихая, незаметная, но глубокая печаль, от которой тоскливый взгляд проваливается в пустошь.
    Старенькую дворняжку стали кормить и называть Маргаритой Федоровной, днями напролет она в забытье носилась с детворой, ночевала под лавкой и по-прежнему ждала скрипа калитки. То ли по привычке, то ли от тоски. Бедняга больше не гонялась за хвостом, а утром в привычный час тихо выла и сворачивалась у примятой травы. Жителей умилял ее вечно болтающийся длинный язык, пленили выкаченные и добрые, невинные и черные как ночь глаза.

2.

     Весна пустилась к лету, в одинокую деревушку приехали городские ребята и в жаркие дни на улицах струилась жизнь.
— Бабушке помогай, Валенька, — мягко сказала высокая стройная женщина в темных очках, широкополой шляпе и оранжевом платье, — и про уговор не забудь, — строго добавила она.
— Мгм… — вредно промычала хмурая смуглая девочка.
На пороге уютного скромного домика родители прощались с дочерью и одинокой старушкой, ее глаза блестели от слез, но она улыбалась. Низенький мужчина растрепал волосы дочери и с тем же теплом благодарно улыбнулся бабушке. Они называли ее мамой. Скоро родители уехали, и их машина скрылась за лесом. Счастливая старушка еще долго махала вслед и прикладывала платок к мокрым щекам; в это время Валенька побежала на второй этаж в лучистую комнату, полную глянцевых фигурок, и с разбега нырнула на кровать. Пыль взмыла и на солнце казалась снегом, горячее одеяло пахло детством и нагоняло дремоту. Все осталось нетронутым: треугольный ожог от утюга на ковре, на столе прошлогодние журналы, пошарпанные карты и Валин рисунок. На посеревшем от пыли листке был кривой образ птицы с большими крыльями и человечьим глазом. Валя весело напевала, протирала стеклянных балерин в пачках и воображала красочные картины летних дней.
Всегда растрепанные, ярко-каштановые волосы Вали были настолько непослушными, что нависали над головой шаром. Под большими карими глазами рассыпались блеклые веснушки, а улыбка открывала детские, порыжевшие и неровные зубы. Шел Валин десятый год, учеба не давалась, поэтому отпустили к бабушке только под одним условием: ту пыльную стопку книг в кладовке нужно до школы прочитать, иначе следующим летом никакой деревни. А значит – никакого лета. Но каким бы ни был страх заточения, он утонул в море блаженства. «Времени во! Как тут за лето не успеть?» — и прогремела по лестнице пятками, вынырнула под жаркое небо, и овеяло ее свободой.    
Дни текли медом, детская вера открывала волшебные двери в крохотном, но бескрайнем мире. Каждый день мечта рождалась вновь, и на ее крыльях можно было взлететь выше, чем вчера. Но не достичь облаков без падений, и для Вали эти три месяца – еще один рывок. Да, девочку знали в городе все, но все-таки ее не знал никто. Кто бы с ней не дружил, однажды слышал про себя оскорбительные слухи. И Валю, как помойную крысу гнали прочь палкой и обходили стороной. Ее заковали в тесную раскаленную клетку, где любое движение – ожог.
— Смотрите! Дубина пришла! – закатывалась смехом толпа.
— Я Д-у-у-бина, поняли! – кричала Валя с багровым гневом на лице.
— Ага! Дуби-и-ина! – но хор был громче.
— Да что с моей фамилией не так?
 — А с моим носом! 
 — И мои уши!
— Я пожалуюсь, хватит обзываться!
 — Ха. Кто бы мог подумать! 
— А что-нибудь другое ты умеешь?
Но и одиночество для Вали пытка, со скрежетом в груди она возвращалась, склеивала раздробленные осколки, а они раз за разом разбивались на более мелкие песчинки. Ведь и рассказать некому: мама не замолкала о ветеринарских хлопотах, они омерзели девочке вместе с больными псами и ободранными кошками. А отец. Валя даже не знала, кем он работает. «Какие-то там фонарики круглыми сутками», — мучилась она в навязчивых раздумьях.
К несчастью даже в глухой деревушке сверстники из города разнесли «на что способна знаменитая Дуб-и-и-на».
— Все лето одной? – Валя чувствовала, будто ударили кулаком под дых. А вдобавок с приезда хвостом увязалась какая-то шавка. Старенькая собачка пыхтела, бегала за ногами как тень, девочки вокруг выли от умиления, а мальчишки хватались от смеха за животы и катались по земле. Это была Маргарита Федоровна. Валю окружали растянутые улыбкой лица, блещущие взгляды объяли непривычным, забытым ощущением значимости. Корка счастья скрывала неприязнь Вали к седой сальной шерсти и слюнявому языку, который тянулся вылизать собачьей любовью.
Артистку вдохновляли улыбки восторженных зрителей. Она ощущала себя мерцающей стеклянной балериной, с которой стряхнули пыль. Пронеслось несколько гастрольных дней, новая жизнь завьюжила грезами, и в них не было места облезлой дворняге. Волнение в ней бушевало, как волны бились о борт корабля.
В одно утро Валя поманила Маргариту Федоровну румяной булкой и заперла в бане, а сама вприпрыжку поскакала на улицу, но не танцевать. Она увидела ребят на сваленных бревнах у леса, под горячим солнцем они сонно грелись после прохладной речки. Валя застенчиво опустила голову и украдкой подошла к девочкам, маленькие женщины в голос говорили о маминой косметике и джинсах. Валя от волнения раскраснелась, выждала тишину, и визгливо выкрикнула: «А мы с мамой косметику в дорогих магазинах покупаем!» Девочки от испуга вздрогнули и с криками разбежались кто куда, Валю сжало изнутри, на искривленных от смеха лицах горел обжигающий душу взгляд. Прибежали мальчишки; на чей-то противный звонкий возглас многоглазая толпа закатилась издевательским гоготом, но Валя не слышала, все било ей под дых. 
Вдруг глухая бездна в ушах начала плавно рассеиваться, сменяясь хриплым лаем, будто поднимающимся со дна. За спиной из крапивы выпрыгнула Маргарита, и умиленная толпа загромыхала, пробежала Валю насквозь и осыпала дворнягу ласками. Вале стало до боли тошно от себя, от этого нового мира, от лживых улыбок и от Маргариты Федоровны.
    К вечеру она уныло тащилась домой, а за ней, как всегда, на бегу подскакивала черноглазая дворняга.
— Да че прицепилась, плешивая, — замахнулась в слезах Валя, и Маргарита в ужасе отпрыгнула, а когда хозяйка отвернулась, поскакала дальше.
— Везде эти псины, — пробубнила она и остановилась, — вот за что они тебе улыбаются, ты же страшная, — ныла Валя и трясла руками перед лохматой мордой немой собаки.
Другим жарким утром Валя бодро вскочила, с улыбкой потянула руки в стороны, запищала и зажмурилась от удовольствия. Из большого окна било солнце. Комната сияла золотистым блеском, и стеклянные куклы на полках сверкали как тысячи звезд. Взъерошенная балерина в танце докрутилась до окна, распахнула его, и птицы заиграли вальс, она повиновалась и закружилась опять.
Тщедушный лай с улицы перебил музыку, Валя поморщилась и запрыгнула на глубокий подоконник. У калитки бабушка склонилась с миской супа к вертлявой Маргарите Федоровне и гладила седую голову дворняги.
— Ба! Фу! Не трогай ее, она же блохастая! – вскрикнула девочка, — достала шавка…
Лестница задребезжала, дверь распахнулась и петли жалобно простонали. Валя с воплями прогнала Маргариту кочергой до другой улицы и вернулась в гордой улыбке. Старушка тяжело вздохнула, молча подняла миску и ушла. Дверь провизжала вновь.
— Че возиться с этой шавкой, — завыла Валя, — ну ничего, зима придет, сдохнет проклятая, — прожужжала сквозь зубы, швырнула железяку в кусты и потащилась домой.
Валя быстро забыла огорчение бабушки и весь день носилась на лугу недалеко от ребят. Собирала ромашки и жуков, но была необычно задумчива, и что-то не давало улыбаться, как прежде. Тем же днем Маргарита Федоровна как ни в чем не бывало завилась у ног хозяйки, мела хвостом травинки и трепала им пушистые одуванчики. 
— Глупость какая-то, — бурчала девочка, глядя на собаку.
С тем же унынием плелась усталая Валя домой, небо прокрыли звезды, а окна гасли как светлячки, и только завоет один пес, как поднимается хор. Пела и Маргарита Федоровна. Голос у лысой толстушки дряхлый и измученный, но она все равно старалась не уступать. На сиплый вой Маргариты Валя затыкала уши и ворчливо бормотала: «Вот бы тебя сожрали, старая».
    Утром желтые пыльные лучи пронзали комнату, Валя угрюмо вздыхала у окна, опершись щекой на руку, и наблюдала за Маргаритой Федоровной. Дворняга терпеливо сидела у калитки уставившись на ручку, подметала облысевшим хвостом песок и иногда подбегала к прохожим. Когда ей чесали за ухом, она извивалась и дрыгала лапой от удовольствия, в благодарность провожала до угла и радостно петляла обратно.
— Может и мне просто молчать и улыбаться, – думала Валя и протяжно вздыхала, — поскорее бы ты уже…

3.

Было темно. Желтые окна потухли и по улицам метался свистящий ветер. Собаки пели и пела Маргарита. Терпение Вали трещало и в один миг разорвалось на мелкие кусочки. Девочка измученно выдохнула с ревом и опустилась лицом к Маргарите. Валя мягко улыбнулась и медленно протянула пустую руку. 
— Иди ко мне, плутовочка, иди сюда, миленькая, — ласково манила Валя, — давай, ближе, еще чуть-чуть… Ага! Попалась поганая! Ну все, надоела! – с вертлявой дворнягой на руках она подбежала к забору, за которым на тугой цепи рычал огромный одноглазый пес, и перекинула визжащую Маргариту Федоровну через него, отряхнула ладони и без оглядки удрала.
Тут же хор затих и вскоре Валя услышала за спиной быстрое жадное дыхание. Сердце застыло, она в ужасе обернулась во тьму и увидела живую Маргариту.
— Тьфу!
И Маргарита Федоровна запела в хоре.
    Валя ускорила шаг, до дома оставалось немного, но секунды тянулись часами. На черной узкой улице шумел ветер и в нем Валя слышала свой гневный голос.
— Поскорее бы ты... скорее бы уже сдохла...
Хриплый шепот напомнил Вале утро, как неотвязные мысли обернулись неодолимой жаждой приложить руки. Вмиг в висках ударило сердце, Валя сглотнула страх и перестала дышать, она попятилась и врезалась спиной в забор, опустилась за траву и закрыла лицо дрожащими руками. В темноте визгнула Маргарита, Валя подняла голову и увидела безобразную веселую морду.
— К-как я тебя ненав-вижу! – процедила девочка, быстро вскочила, отряхнулась и пошла дальше.
Маргарита Федоровна завыла сильнее. 
 — Да замолчи ты уже наконец! – вскрикнула Валя; тут же дворняжка по-старому застонала, — А-а! — рявкнула девочка, — ты специально! Тебя послали, чтобы я с ума сошла, я же сойду.
Валя изо всех сил побежала прочь, а Маргарита Федоровна игриво без усилий обогнала хозяйку.
— Отстань, дура! – Валя топнула с психа и захныкала, — почему ты именно за мной увязалась? Тебе чего надо ты скажи.
— Ау! – завыла старушка.
— Все… — прорычала Валя, и Маргарита вздрогнула.
Валя молча дошла до дома и скоро снова вышла с длинной палкой колбасы и тяжелым свертком за пазухой. Валя быстрыми шагами дошла до Маши, ее звали Мусей из-за страстной любви к кошкам. Муся жила на окраине, за домом тянулась поляна скошенной травы, а дальше — густой лес. Ничего, кроме луны не освещало белую лужайку и черные ели. Валя прикусила щеки, перешла поляну и прокралась в темноту. Девочка не заметила, но через пару шагов дыхание задрожало и оледенели ладони.
— Ау! – завыла под ногами Маргарита Федоровна.
Валя вздрогнула и увидела дворнягу с висящим языком, озлобила брови, покрутила колбасой у ее носа и швырнула под соседнее дерево. Маргарита послушно набросилась на угощение.
— Ну вот пока не съешь, домой не возвращайся, — девочка вытянула из свертка потрепанный кожаный ошейник со ржавой цепью, надела довольной Маргарите на шею, затянула и обмотала цепь вокруг ствола. Это был ошейник старого бабушкиного Зифа, огромно кудрявого пса с живыми добрыми глазами, в этом году его не стало и ошейник бабушка оставила на память, — охраняй, — и Валя со всех ног убежала из леса. Она улыбалась.