Сто миллиардов лет

После долгих лет отсутствия я возвращался в город детства. Вынужденно и по печальному поводу. Поездка казалась бесконечной. Пролистав новости в телефоне, я постелил постель, лег на спину, закинул руки за голову и, закрыв глаза, стал думать о прошедших похоронах отца. 
Занятый мыслями, я не услышал объявления очередной станции, и заметил, что нахожусь в купе уже не один, лишь когда в дверях возник огромный прозрачный зонтик, блестящий от капель дождя. За ним виднелся невысокий женский силуэт.

— Не могу закрыть. Неужели сломался? — протиснувшись в купе, незнакомка вложила в мою ладонь теплую ручку зонта, а сама села напротив.

— Извините. Но если вы не поможете, то ехать нам придётся втроём, — она улыбнулась, сняла плащ и положила на столик крошечный серебристый клатч. 

Я внимательно взглянул на неё — молодая, красивая и, кажется, немного глупая. Идеальная... для меня двадцатилетнего и даже того, каким я был неделю назад. Сейчас же её мягкий голос, нежная шея и влажные от дождя волосы, вызывали лишь раздражение. 
Хотелось, чтобы она оставила меня одного, исчезла, вернулась на перрон дожидаться следующего поезда, глядя в след этому уходящему. Но девушка достала из дорожной сумки бутылку воды, стаканчик и, окинув меня быстрым взглядом, снова заговорила:

— Я — Лена. Вы в Новгород, на медицинскую конференцию?

— Вадим. Да. Нейрохирург, — соврал я, и со всей силой ударил кулаком по наконечнику зонта. Раздался громкий щелчок и зонт закрылся.

— Вы спасаете жизни людей. И сейчас вот спасли мой зонтик от смерти, — в её глазах сверкнул восторженный огонёк, как у ребёнка, который случайно поймал птицу. 

История про брата, который попал в нейрохирургию после аварии на мотоцикле, заняла несколько минут. Я пару раз сочувственно кивнул, дослушал рассказ и пожелал попутчице спокойной ночи. Её разочарованный, но смиренный вздох доставил мне удовольствие — маленькая месть за прерванное одиночество. 
Я выключил лампу над изголовьем, повернулся к стене и прикрыл глаза.
Девушка замолчала, и лишь шорох пузырьков в стаканчике на столе напоминал, что я не один.

Блики от мелькающих за окном фонарей исчезли, стук колёс постепенно стих, превратившись в монотонный убаюкивающий гул. Мягко покачивающийся из стороны в сторону вагон превратился в уютную колыбель, в которой забылись сном полтора десятка человек. Воздух в купе колыхнулся и в тишине послышалось брезжание алюминиевой чайной ложечки.
Звон коснулся моих ушей, вылетел сквозь зеркало в коридор и понёсся по вагону. Я поднялся и последовал за ним вдоль запертых дверей и занавешенных окон.
Дойдя до тамбура, потянул дверь на себя и неожиданно оказался в вагоне-ресторане.

Он был забит людьми. Склонив головы, они сидели за столиками и пили чай. В воздухе плавали густые клубы пара. У входа в кухонное помещение я увидел чугунную ванну, в которой, облепленный хлопьями пены, стоял мой отец.

В руках он держал мочалку. Глядя на людей за столиками, он намыливал её и безжалостно тёр плечи, ноги, лицо, затем поднимал с пола железный ковшик, зачерпывал им воду из ванны и обливался, выплёвывая изо рта остатки грязной пены. Осматривал своё красное, как после ожога, тело, и принимался снова натирать мочалку мылом.

Раздался лязг железа, вагон дёрнулся, и я вылетел в проход между столами. Люди подняли головы и уставились на меня. Среди размытых от пара лиц я узнал своих родственников, школьных учителей, соседней по подъезду, сослуживцев отца. С любопытством оглядев меня с ног до головы, они снова склонились над столами, и вагон наполнился позвякиванием чайных ложечек.
Сквозь звон в ушах послышался голос отца. Он то ли гнал меня прочь, то ли просил о помощи... Я на мгновение застыл в нерешительности, затем развернулся, с силой рванул на себя дверь, ведущую в тамбур, и провалился в абсолютную черноту.

Часы показывали четыре утра. От кошмарного сна на лбу выступила испарина, а сердце стучало так громко, что казалось оно находится не внутри меня, а лежит совсем рядом — на столике возле серебристого клатча и бутылки с водой. Я повернул голову и увидел, что за окном идёт дождь. Капли, похожие на пузырьки минеральной воды, громко барабанили по стеклу и крыше вагона.

Спящая напротив девушка лежала неподвижно. Лунный свет выбелил её кожу, истончил черты лица, сделал похожей на покойницу. Я протянул руку, чтобы коснуться её, но раздался голос из громкоговорителя, поезд сбавил ход и за окном потянулись пятна фонарей. По мертвенно-бледной руке, что покоилась поверх простыни, заплясали яркие блики. Девушка издала лёгкий вздох и повернулась на другой бок. 

В шесть утра дверь приоткрылась и голос проводницы сообщил, что скоро будет моя станция. Я стал одеваться и обнаружил в кармане джинсов дешёвую визитку с изображением странных голубых цветов, на которой был напечатан номер телефона и имя владельца «Хелен Кор. Флорист».

Оставлять «приглашение» на столе не хотелось, поэтому я сунул картонку обратно в карман, чтобы выбросить на вокзале, и, осторожно прикрыв за собой дверь, вышел из купе.

 

С поезда я сошёл один. Перрон был пуст, лишь у дверей вокзала виднелась фигура дежурного железнодорожника. На мой вопрос, где находится стоянка такси, он равнодушно пожал плечами и махнул рукой куда-то в утреннюю темноту.

Машины нашлись неподалёку, на том же месте, где они стояли и двадцать лет назад. О чём-то переговариваясь, водители стояли у старого рено. Заметив меня, они кивнули на чёрную приору и снова потеряли ко мне интерес. Я подошёл к машине и постучал пальцем по стеклу. Пассажирская дверь открылась и недовольный голос спросил, куда ехать. Услышав адрес, он назвал сумму, я кивнул и сел на заднее сиденье.

В салоне было тихо. Ни слов, ни музыки. Водитель смотрел на пустую дорогу, я смотрел в окно на город, в котором не был очень давно.
Мимо проносились торговые центры, наспех состряпанные из бывших универмагов и столовых, вереницы старых домов, пара уродливых дылд -новостроек, госпиталь, ларьки с фастфудом... Город походил на больную старуху, костлявые плечи которой прикрыли ярким дешёвым пуховиком.

— А бараки на Озёрной? — вдруг выпалил я и тут же смолк, почувствовав себя глупцом, который от нетерпения содрал корочку с раны.

— Стоят. Куда им деться? — хмыкнул водитель, притормаживая машину около пятиэтажки. — Приехали.

В подъезде пахло краской и кошачьей мочой. Одна из дверей на четвертом этаже была приоткрыта. Я постучал.

— Паша, ты? Я сейчас.

Послышался из-за двери голос и через минуту на лестничной площадке появилась маленькая седая женщина в цветастом халате.

— Паш, какое горе. Нехорошо ему было в последнее время, нехорошо. И мама твоя так рано... Дружили по-соседски, знаешь же. 

Она расплакалась, затем отёрла лицо ладонью и впилась в меня пристальным взглядом:

— А ты почему на похороны не приехал? Но мы всё сделали. Он деньги заранее оставил. Рядом с матерью и похоронили. Как просил.

— Спасибо, тёть Нин. Не мог, с температурой лежал, — я прикрыл рот ладонью и закашлялся.

— «Тёть Нин»... Я и не узнала б тебя. Ну, отдохни, а завтра на кладбище езжай, — сказала соседка и протянула мне связку ключей.

Квартира, в которой я прожил детство и школьные годы изменилась до неузнаваемости. Единственное, что осталось в ней из прошлой жизни — старинный резной сервант и часы с кукушкой. Я подошёл к стене, открыл стеклянную дверцу и повернул часовую стрелку на несколько делений назад. В детстве это было моей любимой запретной забавой.
Мама кричала, ругалась, затем усаживала меня на диван и принималась в очередной раз рассказывать о том, что часы ей достались от бабушки, что я должен их беречь и уважать традиции семьи. Затем брала салфетки и начинала бережно вытирать с часов пыль.

Из спальни выходил отец, с осуждением смотрел на меня и вставал рядом с матерью. В этот момент они становились похожи на памятник «Рабочий и колхозница», а я чувствовал себя раздавленным их железной мощью. Приходилось просить прощения, обещать больше так не делать, затем идти в свою комнату и, зарывшись лицом в подушку, плакать от обиды...

Я провёл пальцем по поверхности часов— пыли почти не было. Наверное, незадолго до своего ухода отец протёр их. Внезапно пришло осознание, что со всеми вещами, что остались после смерти родителей, придётся что-то делать. Мне было не жаль ни этих часов, ни мундиров отца, ни фотографий дальних родственников, но допустить, что кто-то посторонний будет копаться в жизни нашей семьи, я не мог.

Весь день ушёл на то, чтобы перебрать одежду, личные вещи, разложить по пакетам книги и посуду. Вечером, уставший и голодный, я достал из холодильника кусок сыра и початую бутылку водки. Взял чашку и, вернувшись обратно в комнату, поудобнее устроился на диване.

После уборки квартира превратилась в пустой безжизненный ящик — гроб, оклеенный обоями. Только из-за стёкол серванта, на меня смотрели обрамлённые в деревянные рамки лица деда, отца, бабушки и матери. Неуловимо похожие друг на друга и так непохожие на меня. Я отвёл взгляд от фотографий, налил полную чашку водки и залпом выпил. По телу разлилось тепло, мышцы расслабились, в голове приятно зашумело, и я наконец-то решился войти в свою комнату. Чуть пошатываясь, я подошёл к двери, на ручке которой виднелась наклейка «Турбо», приоткрыл её и щёлкнул выключателем.

Может от вспыхнувшего света, а может от увиденного, заслезились глаза — те же обои, тахта, застеленная клетчатым покрывалом, стол со стопкой магнитофонных кассет в углу, плакаты на стенах, гитара. Пальцы тронули струны и сиплый дрожащий голос, похожий на мой, тихо пропел: «утро Полины продолжается сто миллиардов лет...».

С улицы послышались крики. Я подошёл к окну, открыл его и выглянул наружу. На парковой дорожке, освещённой фонарями, стояла компания подростков. Парни и девчонки, на вид лет шестнадцати, курили и о чём-то болтали, затем раздался громкий смех и компания направилась в сторону торгового центра. Парк опустел, и я впился взглядом в кусты акации, за которыми простиралась чёрная бесконечная тьма. По телу пробежала дрожь и щеки коснулось нежное лёгкое дыхание... Я захлопнул окно, взял с полки том Шекспира в мягкой, пожелтевшей от времени обложке, и лёг на тахту.

Из раскрытой книги выпало два вложенных между страниц голубых крылышка. Воспоминания непохожие на реальность, но выросшие в неё, заскользили в моей голове...

***
В Англии говорят «он родился с серебряной ложкой во рту». Ложки у меня не было, зато в кармане всегда находились деньги, пачка Кэмэл и шоколадный батончик для Веры. У Веры были пухлые губы, подбородок с ямочкой, едва заметный пушок на ногах, пышные ресницы и звонкий смех. Мне приходилось заниматься боксом, лёгкой атлетикой и французским языком, Вере — присматривать за младшими братьями, одалживать у подружек наряды на дискотеку и жить в бараке на Озёрной. Я мечтал учиться в экономическом институте, она — стать фотомоделью и чтобы её звали Полина.

— Вера — ужасное деревенское имя.

— Ну, хочешь, я буду звать тебя Полиной?

— Это будет не по-настоящему. Ты же знаешь, что я — Вера.

— Что значит имя? Роза пахнет розой, Хоть розой назови её, хоть нет...

— Красиво. Ты сам придумал?

— Да. Сто миллиардов лет назад!

Это было в последний день сентября. По воздуху разлетались крики детворы, бегающей по дорожкам парка, строгие окрики их матерей и собачий лай.
Скрытые от посторонних глаз, мы лежали на пятачке травы, окружённом кустами акации.
Я курил, Вера бездумно листала тетрадь по химии.

— Ничего не понимаю в этом, — сказала она, глядя на скользящие по страницам тени от листьев.

— Могу помочь, — предложил я.

— Пойду в техникум. Там общежитие. Мать вчера опять пьяная пришла, — недовольным тоном произнесла Вера.

По её запястью ползла голубая стрекоза, но Вера её словно не замечала. Мне стало щекотно, я почесал руку и со всей силы дунул на насекомое. Стрекоза взмыла вверх и застыла в метре над нашими головами.

— Посмотри какая наглая! — Вера рассмеялась и запустила в стрекозу тетрадкой.

Я склонился над Верой:

— Ты должна закончить школу. Два года быстро пролетят. И я вернусь за тобой.

— Разве курсантам можно жениться? — спросила она.

— Можно, но... — договорить я не успел. Что-то тяжёлое ударило меня в спину.

Вера вскрикнула, я вскочил на ноги и увидел перед собой странного типа в чёрном. Он замахал руками:

— Что, птички, гнёздышко себе свили? А ну, кыш отсюда!

Не задумываясь я ударил придурка кулаком под дых, затем ещё раз — по голове. Он захрипел и упал на землю. Я ждал, что он встанет и убежит, но тип в чёрном поднялся и снова приблизился ко мне:

— Ко, ко, ко... Цыпа, цыпа...

Его взгляд скользил то по мне, то по Вере, я не выдержал и снова ударил его. Вера схватила мою руку:

— Оставь его. Он больной. Больной!

— А я видел твою птичку с другим. Он хочет разорить твоё гнездо, — псих захихикал и, размахивая руками, скрылся в кустах.

Меня трясло.

— О чём он?

— Паш, он дурачок. Я его в парке видела. А Косматый предлагал ходить с ним, но я отказалась.

Я отряхнул одежду от листьев:

— Дурачок, а камнями кидается. Хочешь, приходи вечером. Отца вызвали на службу, мать на дежурстве в госпитале.

Вера быстро поцеловала меня в губы и побежала домой.

 

Отец ещё не ушёл, собрался в наряд. Увидев моё злое, раскрасневшееся лицо, спросил:

— С Веркой гулял?

— С пацанами, — буркнул я и пошёл в ванную.

— Я же просил! Просил сколько раз?! Она шлюха, а если ещё нет, то станет ею, как её мать, — он стоял в дверях ванной, преграждая мне путь, — А если она забеременеет?! Ты готов тащить её семью и жить в бараке с вонючим сортиром?

Его всегда спокойный голос стал похож на шипение змеи:

— Тебе в академию поступать в июне. Ещё раз увижу или узнаю, из дома не выпущу.

— Пусти! — я оттолкнул его и бросился в свою комнату.

 

Вера пришла через два часа. Скинула в прихожей простенькие туфли, прошла ко мне в комнату и встала у открытого окна. Подул ветер, шторы взмыли вверх и мне показалось, что в комнату влетела огромная чёрная птица.

Вера поправила растрепавшиеся волосы и, не оборачиваясь, сказала:

— Я на минутку, Паш. Только подышать. Ужин надо готовить.

— Хочешь чай с тортом?

— Нет.

— Давай сыграю что-нибудь?

— Не сегодня. Всё завтра.

Я положил гитару на тахту и подошёл к Вере. Мы стояли у окна и смотрели в темноту парка. Скоро начался дождь, по подоконнику застучали капли дождя, Вера быстро собралась и ушла.

Её нашли мертвой рано утром, в парке на поляне. Она лежала на земле с разбитой головой, окружённая кольцом из пучков травы и камней. Психа в чёрном поймали в тот же день. Неделю весь город обсуждал смерть Веры, а потом забыл, словно её и не было никогда.

Меня отправили к дяде в Москву. Летом я поступил в академию и больше домой не возвращался, до сегодняшнего дня.

***
Я аккуратно поднял с покрывала хрупкие крылышки, открыл окно и выбросил их в темноту — на залитую солнцем поляну, где в вечном предвкушении любви и долгой счастливой жизни, осталась навсегда только моя Полина...

В ту ночь я снова ощутил себя живым, и снова смог открыто и без страха взглянуть на отца. Мы смотрели друг на друга через стекло серванта и я чувствовал, как за моей спиной вырастают огромные чёрные крылья.

Днём я отвез собранные вещи в гараж, вызвал такси и поехал на вокзал. Руку в кармане обжигала дешёвая визитка, разрисованная странными голубыми цветами...