Стою в супермаркете, выбираю яблоки

Стою в супермаркете, выбираю яблоки. Зеленые взять или красные? Цена одна, сто рублей за кило. Пытаюсь вспомнить, что полезнее — красные или зеленые.

— Вера?

Вздрагиваю, оборачиваюсь. О, здрассте, моя соседка по дому Татьяна, к тому же она медсестра в нашей районке. При случайных встречах мы целуемся и общаемся. Уколы колет божественно, я две недели зимой в лёжку была, только Танька меня и выходила.

А я в долгу никогда не остаюсь, мы ей вместе обои клеили, модные, тактильные. Я выбрала для неё с текстурой замши, а она упёрлась, чтобы с эффектом сырой глины. Но в итоге мне даже понравилось, очень классное ощущение «живой» стены. Гламурненько на все сто.

— Привет, Тань, давненько не пересекались. Ты как?

— Я норм, а ты чего не на работе? — Таня профессионально переходит к делу. — Опять болеешь?

— Не, в отпуску, — я намеренно говорю «в отпуску», это подчёркивает мою временную независимость от правил. — Тань, скажи как медик, какие яблоки полезнее, красные или зеленые?

— Грудничков советую кормить зелеными, — говорит Таня, — они без аллергенов. Твоему сколько?

— Прикалываешь, да? — хмыкаю я и беру зеленые, взвешиваю.

— Ты на выход? — спрашивает Таня.

— Угу.

— Вер, давай чаю выпьем, — предлагает Таня, — поболтаем.

У меня белье с утра замочено, но отказать неудобно. И потом, я сама же сказала, что я в отпуске, так что какие могут быть дела?

Мы садимся у окна, занавешенного бирюзовым тюлем. Стена сзади тоже бирюзовая. И Танька в бирюзовом платье. Гармония. И у меня, кстати, тоже есть изящный кулончик из розового золота с бирюзой, жаль, что сегодня не надела. Вокруг нас карамельный запах обжаренных кофейных зерен и облако ванильной нежности французских круассанов. А я как раз до полуночи читала французский роман.

Господи, как же красиво ухаживали в девятнадцатом веке. У дам кокетливые прозрачные косынки фишю, слегка прикрывающие декольте, у мужчин навощенные усы с подкрученными вверх кончиками и с ароматом жасмина, прелесть какая.

— Вер, давай не будем как все, — решительно говорит Татьяна, — давай закажем не кофе, а чай. Я вот прямо рекомендую тебе чай «Маброк», настоящий, цейлонский, со львом. Пила такой?

— Я только с бергамотом пила, — почему-то виновато говорю я.

— Вот и хорошо, — сразу успокаивается Татьяна, — заодно и сравнишь. Я обожаю «Маброк», в нём апельсин и лепестки роз. Потом, как и я, будешь только его пить.

— И по шоколадному круассану, да? — предлагаю я. — Такой запах стоит.

— Шоколадный не буду, — отказывается Таня, — на шоколад смотреть не могу.

— Пациенты перекормили? Счастливая ты!

— Если бы, — говорит Таня. — Вер, сколько мы не виделись?

— С весны, по-моему.

— А мне кажется, что вечность, — Таня закуривает, не обращая внимания на висящую табличку «Курить запрещено», — я эти полгода на зоне работала.

— В смысле? — не понимаю я.

— В смысле, в исправительной колонии, — Таня сосредоточенно курит, — до них по железке всего триста верст. А по ощущениям как до Марса, другая жизнь.

— Боже, Тань, как ты в неё попала? — я смотрю на Таню во все глаза, — ты же раньше в районке работала.

— А как бабы попадают? По любви, понятное дело, — Таня дотянулась до соседнего столика, взяла пустую чашку, стряхнула в неё пепел. — Я в опера лагерного влюбилась. Сама бы не поверила, если мне такое рассказали. Не, Вер, там было что любить. Красавец, подполковник, мужик. Он с женой разводился. По судам таскался, таскался, пока сердце не прихватило. Пришел к нам на прием, на платный, он же здесь не прописан. Я как раз работала.

— И ты вылечила его сердце? Как это романтично! — мне вдруг стало до тошноты завидно. Надо было мне круассан слопать от нервов.

— Это неизвестно, кто чье вылечил, — Таня закурила вторую, — короче, этот опер второй человек в колонии, зам по безопасности. Но это я потом узнала.

— Когда потом?

— Когда он мне квартиру на посёлке снял, при колонии. И на работу оформил. В больничку лагерную.

— А ты зачем туда поехала-то?

— Вер, ты замужем?

— Нет.

— Ну вот и сиди.

— И сижу.

— У него все по струнке ходили, — Танька еле заметно усмехнулась, — ну и я по ней пошла.

— Суровый сердечник, — съязвила я. Понесло меня по виражам зависти, только искры из глаз летят.

— Сердечник, ну и что? — Татьяна скосила на меня высокомерный взгляд. — У мужиков это сплошь и рядом, если пахарь. А он пахарь. В смысле работы. Ну и в остальном тоже.

Я промолчала. Просто даже зубы свело.

— Вер, — просяще посмотрела на меня Таня, — давай ещё чаю возьмём? Тебе понравилось?

Я, конечно же, кивнула, мы взяли ещё.

— Короче, Вер, работаю я на лагерной больничке и шоколад жру, — Таня передернула плечами, — больничка по понятиям место привилегированное. Все туда метят отлежаться от распорядков, в себя прийти. Там тихо, спокойно, никаких построений, обходов, лежишь целыми днями, телевизор, душ горячий, баланду им дневальные из столовой носят. Вот мне зэки лагерные шоколадки и дарили, чтобы втереться, в общем сама понимаешь.

— Откуда у них шоколадки?

— А ларек лагерный на что? Раз в неделю. Курево, консервы рыбные, шоколадки. Шоколадки — мне.

Я сижу придавленная. Я зону только по телевизору видела. В сериалах. Там всё просто, надоело глядеть — выключила. А тут день и ночь, и не выключишь.

— Одна палата самая большая, типа как для блатных, — продолжала Танька. — Три попроще для мужиков. А одна обособленная, для опущенных. Всё чётко.

— Страшно как.

— Странное дело, Вер, — сказала Танька, — ко всему привыкаешь и уже видишь в них обычных людей. Порою и жалость подступала.

Я пила чай со вкусом лепестков роз, и мне казалось, что вселенная для меня расщепилась и в каждой крутится своя земля. И я вцепилась в стол, чтобы не упасть.

— Вер, прикинь, я баланду пробовала, — сказала Танька, — ячневая каша на воде, это еще ничего, перловка хуже, жёсткая. Хотя бывает пюре с куском селёдки, суп с кислой капустой.

— Зачем пробовала?

— А мне в жизни всё попробовать хочется, — говорит Таня. — Хорошо еще, что ребенка от своего опера не понесла, вовремя с ним поругались.

— Ты же его любила? — удивилась я. — Даже к нему поехала?

— Да, любила, да, поехала, — сказала Таня, — может, и сейчас люблю. Но понимаешь, меня жалость разорвала. Короче, расскажу, как было. Вот, допустим, сидит зэк. Три года уже позади, три еще впереди. Сидит без нарушений, без актов. Утром, как положено, на промку строится, вечером в барак возвращается, на своих не стучит, общее не крысит. А жена его на воле с другим спуталась, общие знакомые донесли. Мужика это ломает, не спит, не ест и каждую ночь в своём воспаленном мозгу картинки сочиняет, зубами скрипит, койку грызет. И тут его по суду переводят на посёлок за надлежащее поведение, ему даже конкретно УДО светит, а он срывается и бежит, чтобы с женой свидеться. Не может он больше этой муки терпеть. Прибегает он, а там другой в его тапках ходит. Он тому морду бить, а родная жена на плечах виснет, ударить не дает. Короче, шум, гам, его ловят, привозят обратно. Бьют, чтобы не бегал. Сажают в изолятор. Срок добавляют. На бирке рисуют красную полосу, как склонного к побегам. И никто на свидания не приезжает, передач не передает, ни чая, ни курева, ни надежды. Ничего у него больше нет.

Танька умолкает.

— Тань, зачем тебе это? — я беспомощно смотрю на Таню. — Всюду свои порядки, зачем вмешиваться, что ты можешь сделать?

— Вер, он на больничке лежал, когда из петли вынули, чуть живой, — Таня отворачивается к окну, — а ведь не старый совсем. И даже обаятельный. А мой опер как с цепи сорвался, он же очередного звания ждал, а тут этот побег. Комиссия из управы приехала разбираться, потом выводы сделают, меры примут. Опер зубами скрипит: «Я эту суку за побег в порошок сотру» — и сотрёт, у него для этого все возможности под рукой. Ну мы и поругались с ним так, что никогда уже не склеить.

— А зачем ругались-то?

— А зачем мужика наказывать? — вспыхнула Танька. — За бабью подлость? Он и так наказан не дай бог. Она сподличала, а наказывать его? Я и сама не святая, но есть же какая-то правда или нет?

— Погоди, что ты всё в кучу валишь, — сказала я, — он не святой, он уголовник и должен сидеть, а не бегать. Может, я не в ту степь сейчас, но у меня, например, в метро кошелек спёрли. А там и деньги и документы. Я бы лично, Тань, вору башку оторвала. Работала как вол, подменяла, выходила в чужие смены и что в результате? Обокрали безо всякой жалости. А я жалеть должна что ли?

Я так повысила голос, что на нас стали оборачиваться.

— Дай сигарету, Тань.

— Ты что куришь?

— А почему опер с женой развелся?

— Он в колонии, а она здесь. Всё уговаривал ее переехать, а она ни в какую. Ну, он ее и заподозрил, он же опер. Приехал без предупреждения и накрыл её с любовником. Подрались. У него служебный пистолет был. Жена этого любовника собой прикрыла. Полиция приехала, а что толку? Дело-то семейное, все живы. Живы-то живы, но сердечный приступ опер заработал.

— То есть получается, — я ошалело смотрю на Таньку, — что у опера те же грабли?

— Ага, — кивнула Танька, — и я ему так и сказала. А он жутко оскорбился, чего ты меня с зэком равняешь. Мол, он — это одно, я — совсем другое. А чего там другого-то, Вер? Те же блядки, скажи.

— Тань, ну все-таки, — как-то неуверенно сказала я, — побег — это же нарушение закона. Не нужно было нарушать. А так только хуже себе сделал.

— А остальные, Вер, не нарушают? — отмахнулась Танька. — Мы с тобой тоже нарушаем и что?

— Мы с тобой ничего и никогда не нарушаем, — сказала я.

— Ага, не нарушаем, — говорит Танька, — и курим прямо под табличкой «Не курить».

— Этого мало, — говорю я, — давай водки выпьем. Какой взять?

— Уже взяла, сиди, Вер, коньяк кизлярский, — сказала Танька, — купила бутылку, как будто знала, что тебя встречу. Допивай чай, мне чашка нужна.

Танька разливает коньяк, мы пьем. И закусываем моими яблоками.

— Короче, я с больнички уволилась, — Таня ставит чашку на стол, — прости и прощай, сказала я оперу, — но я так больше не могу. Я слишком жалостливая.

— Ты не жалостливая, — возражаю я, выдыхая коньячные пары, — ты крови не боишься.

— Я и трупов не боюсь, — говорит Танька, — а мужика этого мне жалко.

— А опера тебе не жалко? — наваливаюсь я на столик.

— Опер на свободе, — сказала Танька, — свободный человек в жалости не нуждается.

— И чего теперь?

— А теперь по второй, — говорит Танька и разливает.

— Уже, — я киваю и решительно пью.

— Теперь слушай, — Танька придвигается ко мне ближе. Мы переходим на громкий шёпот, — я передачку в зону собрала. Ну, тому беглому. Я ещё в колонии записала имя и номер отряда. Там тушёнка, «запарики»…

— Чего такое «запарики»? — мне смешно. За-па-ри-ки.

— Это типа лапши быстрого приготовления, — Танька тоже прыскает в ладонь.

Мы ржём.

— Тань, — с трудом успокаиваюсь я, — Тань, я тоже куплю чего-нибудь. Я вот яблок купила.

— Да ты не знаешь, чего можно передавать, а чего нельзя, Вер, там не всё пропускают. Короче, сгущёнку взяла, чай…

— И сахар, — прилежно киваю я.

— Сахар запрещён, из него зэки брагу гонят. — авторитетно говорит Танька. — Я ему мёд взяла. Потом колбасы копчёной, сыр, конфеты, сигареты, спички. Но дело не в этом.

— А в чём? — я смотрю на Таньку с нежностью. Она железная, и я ей верю.

— В том, что сама я посылку передать не могу, — Танька разливает остатки коньяка по чашкам, — если опер меня увидит, посылке кердык. Он же принципиальный. Воспитатель.

— А как же ты тогда передашь?

— Ты передашь, Вер, ты.

— Я?

— Ты же в отпуске, — сказала Танька, — тут ехать шесть часов, я такси возьму туда-обратно. Ты только паспорт не забудь, иначе передачу не возьмут.

— Передам, — не возражаю я, — если кому-то от этого будет легче.

— Нам первым от этого будет легче, — сказала Татьяна, — потому что ты уже знаешь его историю. Тебе от неё никуда не деться.

Мы поднялись и вышли на улицу.

— Тань, а какие яблоки он любит? — спрашиваю я, — красные или зелёные?

И тут мы опять начинаем хохотать, как ненормальные. Как нам, бабам, мало надо, пожалели мужика и радуемся.

С утра к нему поедем.

— Тань, а можно я ему французский роман в посылку положу? — говорю я. — Пусть читает и усы отращивает, пока сидит. Это так красиво.

— Он тебе и без усов понравится, — сказала Танька, — такого мужика упускать никак нельзя, Вер. Ты мне потом ещё спасибо скажешь. Хочешь, я тебе скажу, как его зовут?

— Угомонись, — говорю я, но мне приятны Танькины слова. В них определённо есть что-то, над чем ужасно хочется подумать.