В шуме моря
Я люблю находиться рядом с морем. Лично для меня, море — это не столько то место, куда едешь, чтобы искупаться, освежиться, перезагрузиться и т. д., нет, я не против и всего этого, но...
Мне просто нравится быть рядом с ним, дышать тем изумительным воздухом, что есть только там, слушать раскатистые звуки разбивающейся о берег или о скалы волны, внимать шипению пены, крикам чаек. Вокруг создаётся такой свой, ни на что не похожий мир звуков — уникальный шум, который отвлекает, пленяет, переключает на себя внимание, заставляя забыть обо всём, что осталось там, у тебя за спиной. Есть в этом шуме что-то завораживающее и необъяснимо-родное. Родное, да, именно. Заметил, что когда смотришь на море, то и оно всегда старается удержать твой взгляд на себе.
Море рождает доверие, ему нет причин не доверять, не делиться с ним своими, даже самыми глубинными чувствами, мыслями...
На море всегда всё по-особому. Даже просто пройтись по берегу, посмотреть на камни, находясь в гипнотическом состоянии этого самого морского шума. Иногда хочется помочить ноги в воде, почувствовать её, а иногда достаточно просто на мгновение прикоснуться пальцами к набежавшей волне. Сразу же вспоминается Антон Павлович Чехов и его известное высказывание о процессе ныряния и беспричинном смехе.
Когда-то я жил в городе, рядом с огромным водохранилищем, которое мы, местные жители, все без исключения, называли морем. Но это не то. Да, с точки зрения природы и там было по-своему красиво, но всё же, водохранилище больше походит на озеро. Озерная романтика, своя энергетика, но совсем не морская.
Говорят ещё, что и океан не похож на море. Я никогда не был рядом с океаном и мне сложно судить или говорить об этом. Но и море и океан роднит то, что они всегда находятся в динамике. Если озеро — это, скорее статика, это зарядка спокойствием от спокойствия, то море — спокойствие от движения (даже в штиль есть волны, и они по-особому, почти незаметно перекатываются друг через друга), от морского шума, который затирает и выключает, пусть и на время, весь остальной фон.
Я наклонился и поднял плоский камень, размером с треть моей ладони, провёл по его гладкой поверхности подушечкой большого пальца, затем размахнулся и бросил его далеко вперёд и вверх. Потом я повернул голову влево и увидел вдали человека — он стоял рядом с границей, до которой добегают самые любопытные и выносливые волны, оставляя свой пенный след, и молча смотрел вперед.
Человек был в тёмном костюме, с богатой шевелюрой чёрных кучерявых волос средней длины, которые небрежно развевались на ветру. «Интересно, о чём он думает?», — подумал я.
Почему-то при виде на него, в моей памяти всплыло воспоминание об учителе философии из ВУЗа, который когда-то пришёл на лекцию, подошёл к окну и долго смотрел в него, вот прям также, как и этот человек, не шевелясь, ни на что больше не реагируя, как будто находясь в состоянии гипноза.
Нам, студентам, было в принципе всё равно что у него на уме. Нас интересовало только одно — чтобы поскорее закончилась эта пара и мы могли быть свободными, так как эта пара была последней.
Я сидел один, по-моему, в самом центре аудитории. Мой товарищ, с кем я обычно делю стол во время занятий, в тот самый раз не пришёл по каким-то своим соображениям или причинам. Помню, мне тогда стало интересно, о чём думает наш преподаватель. В кабинете стоял какой-то постоянный шорох устойчивой человеческой возни, и вдруг, преподаватель, что находился у окна, произнёс:
— Вы знаете... Мне нечего Вам сказать. Всё, что я знал и знаю — под большим вопросом. Абсолютно всё. И это всё — на ваше усмотрение.
Потом, он приподнялся на носки, оторвав каблуки от пола и опустив их на прежнее место, развернулся и широким шагом вышел из аудитории в коридор. Народ стал смеяться и шептаться. Мне и самому в тот момент было по-юношески смешно видеть и слышать подобное, тем более, кто бы мог подумать — от преподавателя, да ещё и философии! Ах, юность-юность... Многие удивлённо переглядывались друг с другом, задавая насущные на тот момент времени вопросы: «Что это было и можно ли уже идти?». А затем, сначала самые смелые, а потом уже и все остальные, на радостях, покинули аудиторию.
Этот человек был очень похож на нашего преподавателя, двадцатилетней давности. Но это не могло быть правдой, ведь прошло уже почти четверть века лет...
Моё внимание привлёк красивый и удивительный по своей форме и цвету камешек, я присел, чтобы поднять его и тут же увидел ещё один необычный экземпляр. Потом, пока я их разглядывал, то сам, казалось на мгновение, провалился в какие-то мысли, связанные с обустройством своего быта, с какими-то насущными делами и планами... И когда вновь вспомнил о человеке в чёрном, повернув голову, чтобы увидеть его, но увидел лишь пустой берег.
Я, вдруг поймал себя на мысли, что мне, отчего-то стало грустно, но нельзя сказать, что эта грусть была глубокой или всепоглощающей, нет. Скорее, она была больше похожа на вопрос без ответа, на принятие чего-то неизбежного, экзистенциального. Именно на принятие. Принятие мира таким, какой он есть — ни добрым, ни злым, а тем отражением, в зависимости от наполнения, которое несёт в себе конкретный человек, который на этот мир в конце концов и смотрит. Грустно ли мне за грусть другого человека? Конечно да, почти все люди так устроены. Но я также допускаю, что в тот момент, человек вполне мог что-то открыть для себя и/или в себе. Многие по-разному переживают подобные откровения в жизни — одни уходят в запой, сводят счёты с жизнью — как в рассказах Харуки Мураками, другие, кто видимо ещё не готов — впадают в депрессию, а кто-то обретает свободу, ту истинную, настоящую свободу, когда не нужно больше врать ни себе, ни другим, когда ты способен очистить себя от всего ненужного в мыслях, и просто принять ход жизни как таковой — ток этого мира, который создаёт напряжение в нас, а мы ему сопротивляемся. Надо же, почти всё по закону Ома. Принять, слиться с ним, или наоборот отторгнуть... Но выбор всегда за нами, и он всегда у нас есть.
Я поднял ещё один камень и бросил его в море. Где-то там, в нескольких метрах, он плюхнулся в воду, образуя круги — новые волны, затухающие также быстро, как одна волна сменяется новой.