2. Чёрные картины. Собака

1. Чёрные картины https://alterlit.ru/post/84085/

 

Испания. Мадрид. Музей Прадо. Картина «Собака» — та самая, которую принято называть «Собака, наполовину погребённая». Одна из «чёрных картин» Франсиско Гойи, написанных им в конце жизни, между 1819 и 1823 годами. Картина удивительно маленькая. Почти неловкая: узкая, вытянутая, словно обломок стены, случайно уцелевший. Почти всё пространство занимает глухое охристое поле, сухое, лишённое воздуха. И только внизу — крошечная голова собаки. Настолько маленькая, что её легко можно не заметить. Пройти мимо. Принять за пятно.

Стояла и смотрела на собаку, которая тонет. Она была в песке, вязком, безымянном, как всякая беда, которая сначала кажется недоразумением, а потом уже не отпускает. Из всего мира на картине у неё была только голова. Маленькая, упрямая. И глаза — не умоляющие, нет. Внимательные. Как будто следила не за тем, что её убивает, а за тем, что происходит снаружи.

Читала табличку. «Франсиско Гойя. Собака». Написано на стене собственного дома. Я пришла — и сразу стало неловко: всё было слишком понятно.

Когда мне было семь, мама в Прадо показала мне эту картину:

— Смотри, это собака тонет в песке.

Я тогда не поняла, почему это вообще висит в музее, почему взрослые ходят смотреть на чей-то плохой день. Даже возмутилась — ребёнок же всегда возмущён, если мир не улыбается.

— А где всё остальное? — спросила я. — Где дом, люди, вода?

— Всё остальное — у тебя в голове. Вот тебе и урок, — ответила мама.

В семь лет «урок» звучит как угроза. Помню, зажмурилась, открыла глаза, снова увидела пса и решила, что он просто застрял. Не тонет. Застрял. Сейчас придёт кто-нибудь, возьмёт его за шкирку, вытащит, отряхнёт, скажет: «Ну ты чего, глупый». Так же вытаскивают детей из ям и взрослых из глупостей.

Первый раз вернулась к ней в пятнадцать. Собака оказалась не такой, как помнила. Или я стала другой. Картины ведь не меняются, меняемся мы, несём новую оптику. В пятнадцать: она не «застряла». Тонет в песке. И никто не придёт. И это — не трагедия, а голый факт.

Когда повзрослела, относилась к картине как положено: умно, отстранённо, с профессиональным снобизмом человека, который слишком много читал. «Минимализм до минимализма», «экзистенциальная пустота», «предчувствие ХХ века». Стояла, скрестив руки, и мысленно выстраивала фразы, которыми можно было бы защититься от неё. Картина — это же всегда безопасно. Она не трогает, если правильно на неё смотришь.

Сегодня по-другому.

Может виноват музейный свет. Может, день такой: утром подписала бумаги о разводе, днём получила сообщение от матери с очередным «ты же понимаешь», а вечером зашла в музей, потому что некуда было идти.

Развод оформлялся тихо. Без истерик, судов и битых тарелок. Сидели напротив, как двое, когда-то говорившие на одном языке, а потом он исчез, осталась «понимание».

Он: «Ты стала другой».

Кивала. Стала. Только ни он, ни я не могли сказать — кем.

Снова посмотрела на собаку. Она не барахталась, не скулила. Вообще ничего не делала.

— Ну что ты? — почти вслух сказала я. — Дёргайся. Греби. Лай. Хоть что-нибудь.

Собака молчала. Гойя тоже. Да и я с ними, понимая, что никто из них мне ничего не должен.

Злилась. На художника — за жестокость. На себя — за то, что понимаю. На собаку — за это спокойствие, за это чёртово блин достоинство.

Когда-то давно я смеялась над словом «экзистенция». Мы курили на кухнях, пили не дорогое вино и говорили, что искусство — это про выбор, свободу, крик. А оказалось, что большую часть жизни живем в песке. Не выбор — застревание. И вовсе не свобода, а аккуратное, почти вежливое погружение.

Мой брак тонул так же. Без скандалов и драм. Однажды перестали друг друга видеть целиком. Остались головы. Фразы. Функции.

Он: «Усложняешь».

Я: «Не чувствуешь».

И оба правы, как люди, которым уже всё равно.

Гойя писал эту картину на стене своего дома. Жил с этой собакой. Ел рядом, спал. Старый, глухой, переживший войну, потерявший друзей, веру, иллюзии. Не объяснял и не оправдывался. Оставил на стене правду, от которой нельзя отвернуться, потому что это твой дом.

А я старалась писать на холстах. Аккуратно. Чтобы можно было снять, перевесить, убрать, забыть. Жизнь тем временем писала на стенах. Моих. Не спрашивая.

Собака смотрела вверх. Не на меня — выше. Туда, где, возможно, есть край. В её взгляде не было надежды в привычном, сладком смысле, не было просьбы. Знание. О том, что тонуть — не всегда трагедия. Иногда это процесс, форма существования. Иногда — пауза перед тем, как что-то внутри тебя перестанет сопротивляться и освободится.

У картины стояла долго. Так долго, что смотрительница начала на меня коситься. Думала о себе, о разводе, о том что дальше и снова возвращалась к собаке.

Не было иллюзий: если сейчас отойду, ничего не изменится. Если останусь — тоже.

Но собака не тонет. Песок — не вода. Держит. Нужно мучительно переставлять лапы, чтобы не увязнуть, но держит. Собака не исчезает. Застряла. Там же, где в семь.

Как я. В эпохе, языке, стране, любви. Это не гибель. Состояние. Я хотела увидеть своё спасение. Но Гойя ничего не сказал — только честно показал, как это выглядит.

Думала о разговорах, которые ходят по кругу и никуда не ведут, о квартире. О браке. Та же текстура, что и на картине — тяжесть, охристая материя, в которой ничего не происходит — и именно поэтому происходит всё. Смотрела в зеркало. Та часть меня, что думает, чувствует, помнит, любит, уже тонула.

Собака смотрит вверх, потому что у неё нет другого выбора. Её взгляд прикован не к надежде, а к простому биологическому факту: вверх — единственное направление, которое ещё не погребено.

Я сделала то же самое. Странное успокоение, которое в этом нашла, не было светлым или вдохновляющим — оно было зрелым.

Гойя не дал утешения. И именно поэтому дал мне его.

Стало легче. Не радостно — нет. Я не обязана спасаться красиво. Не обязана выбираться. Не обязана сука оправдывать чужие ожидания движением. Просто. Смотреть. Дышать.

Когда наконец отошла, внутри было странное спокойствие. Не облегчение. Согласие. Вышла на улицу Мадрида — шумную, живую, самоуверенную. Люди шли, делали вид, что не застряли, что идут вперёд, а не стоят в своём песке.

Я шла вместе с ними. Мне уже не нужно спасение — достаточно держать голову над поверхностью, насколько получается.

Франсиско Гойя это написал.

Теперь — вижу и я.

Завтра — возможно, иначе.