Бабушкин ухажер, или В поисках настоящей скумбрии

Владик звонил через день в девять утра. К звонку ухажера бабушка готовилась самым тщательным образом. Надевала белую олимпийку, красила губы, брови и, по-моему, даже мыла ноги. «Он же тебя не видит!» — говорил я бабушке. «Хм, — отвечала она, — а вдруг?!»

Владику было 83 года. Отчество к нему не прилипло, как и полное имя. Бабушка болтала с Вдадиком по громкой связи, считая, видимо, что окружающие затыкают уши, когда они общаются. Судя по голосу, фигура у него была хорошая. Глаза, по словам бабушки, — карие — плюс-минус. Хотя, нет, точно минус, поскольку он почти ничего не видит, и только поэтому обратил на нее внимание. Я ей отвечал, что в таком возрасте неприлично так откровенно кокетничать. Тем более — со мной, ее внуком. И что она красотка, особенно, когда «надевает» зубы. Бабушка от этих слов краснела и махала в мою сторону рукой, мол, какое там кокетство, она просто к себе объективна и иногда смотрится в зеркало. «Аййййй!», — отвечал я с интонацией разочарованного в жизни ребе. Что означало: ну хватит уже, а?!

Познакомились они в рыбном. Владик налетел на бабушку в тот момент, когда она пыталась купить скумбрию горячего копчения. Вырвав рыбу из рук бабушки, он объявил, что настоящая скумбрия так не выглядят, у нее совершенно другое лицо. Бабушка, боясь, что вышла в свет без зубов, на всякий случай захихикала в ладошку. «У вас обворожительная улыбка!» — произнес Владик, чем совершенно обескуражил собеседницу, считавшую, что ладошка у нее явно больше улыбки.

Встречались они раз в неделю. Сначала гуляли в сквере около рыбного, потом сидели на лавочке. Затем Владик провожал бабушку до подъезда, целовал в щеку и удалялся. После этих встреч бабушка приходила домой загадочная и молчаливая, подходила к окну и долго смотрела на елку около подъезда. 

Как-то раз она обернулась и произнесла:

— Я боюсь, что не выдержу этого всего.

— Чего — этого?

— А вдруг он захочет сексуальной связи?

Честно говоря, я растерялся и не нашелся, что ответить.

Однажды бабушкин ухажер появился у нас дома. Голос его я переоценил. Владик был щуплый, практически без фигуры, в потёртых вельветовых брюках, синем берете и больших очках. 

— Владик, — протянул он мне руку.

— Сергей Анатольевич, — почему-то ответил я.

Он хихикнул и сунул мне пакет, пахнущий скумбрией. 

— Возьмите, это настоящая, — сказал он, — не хотелось, чтобы руки вашей бабушки пропахли рыбой, вот и решил зайти занести вместе с ней. Она достойна других запахов.

Надо было видеть мою восьмидесятилетнюю бабушку. Она раскраснелась и буквально вросла в стену. 

— Чаю? — спросил я.

— Пожалуй, — ответил он.

Это было первое и последнее наше чаепитие. Через какое-то время звонки от Владика прекратились. Я пытался выяснить у бабушки, в чем дело, куда делся ее ухажер, но она молчала как партизан — примерно неделю. А потом я услышал горькую исповедь.

— Я же тебе говорила про свои опасения?

— Какие?

— Ну как? — бабушка явно испытывала неловкость, — скумбрия была предлогом... Ему нужно было от меня только одно!

— Что?! — я сделал нарочито удивлённое лицо. — Бабушка, неужели ты ему отказала? 

— В том-то и дело, что нет.

— Ничего не понимаю... А он? 

— А у него поднялось давление.

— То есть, ты согласилась, а он...

— А он схватился за голову и сказал, что у него гипертонический криз. 

— А потом?

— А потом он убежал домой.

— Он вообще живой? 

— Живой. Я его видела в рыбном на следующий день. Заметил меня, помахал рукой и смотался.

— Мда... Хиленький тебе ухажер подвернулся.

— Серёженька, — вздохнула бабушка, — а так ведь всю жизнь. Сначала добиваются, а потом сбегают... 

Я смотрел на нее и думал: ничего не проходит с возрастом. И люди почти не меняются. Восьмидесятитрехлетние мальчики так же боятся и хотят девочек, как и двадцатилетние. 

Любовь — это преодоление смерти. 

Или её приближение. 

Кому как привычнее.