Звук твоих шагов

Это были мои первые каникулы после поступления в университет Осаки. Я приехал домой в конце июля, и уже через несколько дней полностью погрузился в привычную атмосферу тишины и покоя родных мест.

Наш дом стоял на окраине деревни, окружённой бамбуковой рощей, за которой виднелись горы и старый пруд.

Отец уезжал на работу рано утром. Я же вставал позже, выпивал чашку кофе и, не зная чем занять себя, отправлялся бродить по деревне.

Прогуливаясь по улицам, я рассматривал дома с залитыми солнцем верандами, вслушивался в редкие голоса, доносящиеся из окон и в конце концов добирался до магазинчика на перекрестке. Покупал пачку сигарет, к курению которых приучился в университете, и шёл к пруду.

По утрам на берегу было безлюдно, лишь среди растущих вдоль воды лиственниц, виднелась сгорбленная фигура рыбака. Я садился на траву и закуривал.

Жизнь в Осаке, казалось, совсем отучила меня грустить. Учёба и новые друзья не оставляли времени на воспоминания.

Здесь же у пруда, под сонное кваканье лягушек я думал об опустевшем после смерти матери доме, о потухшем взгляде отца, об одиноком старике с удочкой.

От раздумий становилось нестерпимо тоскливо и одиноко, к горлу подкатывал ком. Готовый вот- вот расплакаться, я вскакивал с земли и начинал расхаживать по берегу, громко насвистывая мотив одной из модных песенок. Моя показная весёлость привлекала внимание старика. Он отрывал взгляд от удочки и приветственно махал рукой. Грусть отступала, я махал рыбаку в ответ, ложился на траву, снова закуривал и принимался смотреть, как ветер уносит прочь тонкие пряди сигаретного дыма.

В один из таких дней на берегу появилась госпожа Хасэгава. С нашей последней встречи она сильно изменилась. Похудела и стала напоминать бумажную куклу — белое как снег лицо, чёрные, уложенные в идеальную причёску волосы, яркое кимоно, внутри которого, казалось, не было ничего, кроме воздуха.

Позади неё следовал слуга, держа над хозяйкой зонт с бамбуковыми спицами. Я поднялся с земли и поклоном головы приветствовал их.

Госпожа Хасэгава заговорила:

— Тебя зовут Иори. Что ты здесь делаешь?

— Гуляю. И.. — я достал из кармана пачку сигарет и глупо улыбнулся.

— Это не место для молодежи. Сюда приходят грустить старики. Ты грустишь, Иори? — спросила она.

— Нет. Иногда.. — по моему лицу вновь расползлась дурацкая улыбка.

— Молодым людям нужно занятие по душе, деньги, любовь, а грусть —  не нужна. Кажется ты учишься в Осаке. Жизнь в городе дорога́. — задумчиво произнесла госпожа Хасэгава.

— Я подрабатываю официантом. Извините, мне пора, — ответил я, чувствуя, как к горлу снова подбирается ком.

— Я не хотела тебя обидеть. Лишь попросить о небольшом одолжении, — в голосе госпожи Хасэгавы зазвучали тёплые нотки.

Она взяла меня под руку и повела к пруду:

— Говорят, что здесь живут невинные души умерших. Поэтому сюда ходят старики. Надеются, что их близкие где-то здесь, рядом. Мой муж был хорошим человеком, а жена господина Адзиро доброй женщиной. Здесь ли они сейчас, Иори?

Я взглянул на старика с удочкой, и мне стало жутко от осознания того, что он приходит сюда с единственной лишь целью умереть и вновь соединиться с покойной женой.

— Мне нравятся полевые цветы. Но слуги постоянно заняты. Все готовятся к моей смерти, — на густо напудренном лице госпожи Хасэгавы мелькнула тень улыбки, — Приноси каждый день букет и  я буду платить тебе. Сможешь купить подарок девушке. У тебя есть девушка, Иори?

Только сейчас я заметил, что слой пудры покрывает не только лицо этой женщины, но и руки, шею, грудь. Мне вспомнилась больная мать, чья кожа перед смертью походила на прозрачную рисовую бумагу.

— Какие цветы вам нравятся? — спросил я.

— Любые. Теперь они быстро вянут рядом со мной, — она грустно улыбнулась и пошла прочь.

 

С того дня я каждое утро собирал на полях букет лаванды или немофил и относил госпоже Хасэгаве.

Иногда букет забирали слуги, напоследок вложив в мою ладонь несколько сотен йен, но чаще меня просили остаться и дождаться хозяйку в беседке.

Госпожа Хасэгава появлялась на веранде в сопровождении служанки и, опираясь на её руку, обходила сад. Сделав замечания садовнику, она отправляла служанку за чаем и шла в беседку.

Она расспрашивала про Осаку, отца, университет, но лишь для того, чтобы после предаться своим воспоминаниям о покойном муже. В такие моменты её холодность исчезала, голос теплел. Она словно оживала, стоя на краю пропасти, в которую уже сделала первый и последний шаг. Мне было жаль её. Поэтому каждое утро я собирал цветы и сидел в беседке до тех пор, пока госпожа не уставала и не уходила в дом.

Но в один из дней всё закончилось. Слуга открыл ворота и сказал, что хозяйка велела больше не приходить, и что приехала её внучка Мэйко.

На следующий день госпожи Хасэгавы не стало.

 

В ту ночь меня мучали кошмары. Снилась мать. Она стояла за окном и что-то кричала. Её силуэт то приближался, то удалялся, теряясь в сумраке сада. Я открыл окно, чтобы впустить её, но вместо матери в комнату влетела огромная бумажная кукла с лицом госпожи Хасэгавы. Она нависла над кроватью, и воздух наполнился спутанным бормотанием. В окне мелькнул свет. Лицо госпожи Хасэгавы исказила гримаса неудовольствия, с покрытых морщинами щёк в мой рот посыпалась белая пудра. Я стал задыхаться и проснулся.

В доме было тихо. Через распахнутое окно в комнату проникала ночная прохлада. Я выглянул наружу и увидел на траве белый бумажный фонарик. Зашумели деревья, подхваченный ветром фонарик взмыл вверх и полетел к воротам. Вздохнув с облегчением, я закрыл окно и лег спать.

 

На похороны госпожи Хасэгавы нас с отцом не пригласили. Несмотря на страшный сон и запрет бывать в её доме, мне хотелось проститься с этой женщиной. Я собрал букет розовых космей и пошёл к пруду.

Там царила тишина. Не было даже старика с удочкой. Я подошёл к воде и бросил букет в центр пруда.

— Иори? —раздался за спиной голос.

Я обернулся. Неподалеку от меня, держа над головой зонтик госпожи Хасэгавы, стояла девушка в чёрном кимоно.

— Не помнишь меня? Я Мэйко. У тебя сигареты есть? Ненавижу похороны! — быстро проговорила она, сложила зонтик и мелкими шажками приблизилась ко мне.

—  Я должна ходить в этом наряде ещё несколько дней. Как будто бабушке уже не всё равно. Так есть у тебя сигареты?

— Привет, — я достал из кармана пачку, зажигалку и протянул Мэйко.

Она присела на камень и закурила:

— Мы приехали всего три дня назад, а я уже умираю от скуки. Ты поэтому сюда пришёл?

— Это не навсегда, — сказал я и улыбнулся.

Её дерзость казалась мне смешной, и в тоже время вызывала чувство нежности и сострадания. Когда Мэйко говорила, её по-детски припухлые губки вздрагивали, словно она собиралась расплакаться, а в глазах, обрамлённых накрашенными ресницами, виднелись тоска и обречённость.

Словно прочитав мои мысли, Мэйко выбросила сигарету и обвела взглядом берег:

— Бабушка рассказывала, что тут живут невинные души умерших. Иногда они встречаются, и тогда в воде отражается не одна луна, а две.

— Мне она тоже рассказывала эту легенду, — ответил я, глядя на рассыпанные по воде цветы.

— Было бы весело прийти сюда ночью и посмотреть на духов, — в глазах девушки вспыхнул огонёк. — Наверное, меня уже ищут.

Она поднялась и протянула руку. Я пожал маленькую, нежную, как лепесток, ладонь, и Мэйко ушла.

 

После ужина мы с отцом разошлись по своим комнатам. Я попробовал читать книгу, но все мои мысли кружились лишь вокруг Мэйко. Давняя детская влюбленность будто родилась заново. Вспомнились бабочки, которых я мастерил из бумаги и подбрасывал под ворота дома Мэйко, школьный автобус, где я садился позади неё, чтобы смотреть как ветер играет выбившимся из причёски локоном..

В полночь, прихватив из запасов отца две бутылочки сакэ, я уже был у пруда. Мэйко стояла у воды. Одетая в лёгкое длинное платье, она походила на сказочного призрака, который, устав кружить над гладью воды, опустился на землю, готовый в любой момент снова взмыть ввысь и исчезнуть.

— Думаю, бабушка сейчас здесь, — не оборачиваясь произнесла она и провела рукой по воздуху, словно пытаясь нащупать что-то.

— И воссоединилась со своим мужем, как мечтала перед смертью. Ты услышала мои шаги?— я подошёл к ней и протянул одну из бутылочек.

— Я всегда слышу шаги — мамы, кошки, почтальона у ворот и твои, когда ты вечером ходишь по комнате. Мама говорит, что я всё придумываю. А ты мне веришь? — спросила Мэйко.

— Верю, — ответил я и взял её за руку.

Дул прохладный ветерок и гладь пруда покрылась рябью. В дрожащей воде отразилась луна.

— Одна. — голос Мэйко стал грустным.

— Наверняка их было две. Час назад или совсем недавно — в ту минуту, когда ты взглянула на меня, — сказал я, чувствуя, что и сам в это верю.

Мэйко развернулась, прижалась ко мне и поцеловала. Я обнял её, но она тут же вырвалась из моих объятий, как вырывается из объятий взрослого капризный ребёнок, и убежала.

 

Следующей ночью мы встретились вновь. Так же стояли у пруда, разглядывая покачивающийся на воде шар лун и целовались. Я не сводил глаз с Мэйко, а она без остановки болтала. Рассказывала про закрытую школу, где учится, про мать, что следит за ней, про то, как станет жить, когда получит наследство, оставленне бабушкой.

Её глаза сияли от возбуждения, а шёпот переходил в громкий смех. Внезапно она разрыдалась:

— Мне так жаль бабушку! Она там совсем одна. Я уеду, ты уедешь, кто будет приходить к ней?

— Она говорила, что её муж был хорошим человеком. Значит они сейчас вместе, — я обнял Мэйко и прижал к себе.

— Его там нет! — закричала она. — Он всю жизнь любил какую-то женщину из Нагано. Я слышала, как об этом переговаривались слуги.

— Мало ли о чем сплетничают. Верь, он там, — я с нежностью коснулся губами её лба.

Она убрала мои руки:

— Я вернусь. В другой день. Мать пьёт на ночь снотворное.  Жди и слушай мои шаги, а я буду слушать твои..

Её силуэт исчез во тьме, и я остался один.

 

Ожидание превратилось в муку. Работа в саду, выполнение поручений отца и просмотр спортивных передач отвлекали от мыслей о Мэйко лишь ненадолго. В надежде увидеть её хоть мельком, я бродил по улицам, несколько раз за день заходил в магазинчик, аптеку, но всё напрасно.

В одну из ночей я набрался смелости, подошёл к воротам её дома и приоткрыл их. Во дворе никого не было. Луна, застывшая над крышей, озаряла веранду и кусты азалии, на которых висели белые бумажные фонарики. Я взглянул на тёмные окна, сад, откуда не доносилось ни звука, закрыл ворота и направился к пруду.

 

Над водой клубился туман, из зарослей вереска доносилось стрекотание одинокого кузнечика, в воздухе пахло илом и первыми осенними цветами.

Лёжа на траве я считал вспыхивающие на небе звёзды. Веки потяжелели, кузнечик смолк, и над прудом прокатился странный, напоминающий крик, смех.

— Иори.

Я повернул голову - над пеленой тумана показалась верхушка зонтика с бамбуковыми спицами, послышались всплески воды и шлёпанье чьих-то ног по мокрому песку.

— Иори.

Из белёсой дымки появилась госпожа Хасэгава. Её пальцы вцепились в мою руку и потащили к воде. В нос ударил запах гнилых кувшинок, я вскрикнул и открыл глаза.

Звёзд на небе стало больше, но всё так же стрекотал кузнечик, и лишь глухой стук сердца напоминал о приснившемся кошмаре. Светящийся в темноте циферблат наручных часов показывал час ночи, и стало ясно, что Мэйко не появится и сегодня. Быть может, мне нужно научиться слушать её шаги, и тогда она вернётся.

Эта мысль показалась забавной, я закрыл глаза и представил, что лежу посреди деревенской дороги. Первой, вздымая пыль тощими лапами, мимо меня промчалась собака, затем, недовольно оглядев мой городской наряд, рядом прошёл аптекарь, за ним торговец  и наконец я услышал Мэйко.

Услышал, как шумит ветер в её волосах, как звенит ниточка браслета на запястье, как роса опадает с травы, по которой Мэйко идёт маленькими, осторожными шажками, её дыхание. И острую, как иголка, боль в шее..

На мгновение звёзды потухли, пруд запрыгал в глазах и исчез. Когда глаза снова открылись, я увидел, что парю над водой.

Мэйко стояла возле моего тела. Затем огляделась по сторонам, подошла к пруду, провела рукой по воздуху и побежала в деревню.

Мой крик смешался с шорохом листвы. Я попытался опуститься на землю, но ветер трепал моё невесомое тело из стороны в сторону, унося всё дальше от берега и глади пруда, где в дымке тумана бродила госпожа Хасэгава. Она подняла вверх заплаканное лицо и с грустью помахала мне вослед...