ПРОЗА. Блиц январский (народный). Голосование
Здесь читаем рассказы и голосуем. Напомню схему голосования по Моро:
Оцениваем в новом формате. Это не голосование в обычном понимании, а именно система оценивания. По 10-ти бальной шкале (от 1 до 10) КАЖДАЯ работа.
Учитывается техника (владение языком, в случае с прозой), раскрытие темы, оригинальность, литературная эргономичность, содержательность и тд. Как вам будет угодно. Главное, чтобы это было не от балды - не читая, влепили 1 – так делать не стоит. Например, кто-то написал стих технически паршиво (по вашему мнению), зато тему раскрыл, это уже не может быть 1 или 2, скажем... В общем, проявляйте профессионализм, смекалку, симпатию, личные ощущения, правдивость, справедливость – все эти механизмы заложены в вас. Чай не первый год штаны протираете на окололитературном поприще, хехе!
Чтобы было подспорье некое, привожу ниже шкалу примерного соответствия:
- Днище
- Унылое говно
- Жалкое подобие
- Ну, такое
- Средненько
- Вполне неплохо
- Хорошо
- Отлично
- Это великолепно, Карл!
- Шедевр
Прошу при оценивании отнестись серьезно - не завышать-не занижать ради прикола, все-таки это какой-никакой, а конкурс - люди старались! Думаю, всем участникам будет интересно узнать, как его РЕАЛЬНО оценивает окружающий люд.
В случае сомнений – 7 или 8 баллов, например, можно поставить 7,5 – возможно это сыграет свою роль в итоге.
Далее, БАЛЛЫ шлёте в л/с - МНЕ по форме (пример):
ПРОЗА:
1 – 7
2 – 7,5
3 – 6,5
Где первая цифра - номер работы, вторая - балл!
Погнали!
1. Юдоль - Господин Хорикава Ясукити
«Так и живём», «жизнь такая», «А как ещё жить?» — жить, жизнь... Кто ж назвал это жизнью?.. Здесь трудно подобрать подходящее слово...
Я снова приехал сюда. В этот раз, по поводу. Старый товарищ жену хоронил. Какие-то осложнения на почве вирусной инфекции вывели что-то из строя в организме. Я решил, что расспрашивать свежеиспечённого вдовца о подробностях — бестактно. Чёрт, а она ведь даже на треть как я не бухала... И наркота мимо неё прошла. Поневоле будешь находить что-то в этой болтовне про геопатогенные зоны.
«Не хуже других живём, вот — деток растим, младшего в школу собираем», «Ну, надо же что-то после себя в жизни оставить», «А как ещё жить-то?» — как? Каком кверху. По-всякому можно...
— Слыхал про Живченко?
— Что именно?
— Умер. Тромб.
Во дела, чуваку сорока не было. И тоже, не припомню, чтобы злоупотреблял чем-то. Видимо, «чтоб всё как у людей» тот ещё Грааль, погоня за ним выматывает не хуже (ха, «не хуже») иной каторги... Так и живём, да? Как там в одном фильме говорили? Выбери жизнь, выбери еду без холестерина, выбери костюм-тройку в рассрочку из охренительно дорогой ткани, телеящик на пол стены, и смотри отупляющие опустошающие телешоу, запихивая в пасть дерьмовую жратву (главное — без холестерина, или я цитату переврал? Неважно). Помню, что герои, в качестве альтернативы, выбрали кое-что другое. По какой причине? Да ни по какой...
«Ему бы жить да жить, а он...», «Ну, вот как так, жизнь-то коту под хвост?» — разговоры за жизнь. Как правило, чужую. Оно и понятно, со стороны виднее же. Только эти умники упускают из виду, что они-то стороннему наблюдателю тоже неплохо видны. А давайте, поговорим про вас, ребята? Не, кто загнулся от героина, кто вздёрнулся, не совладав с депрессией на почве алкоголизма, это очень увлекательно, но как там у вас? Социальная драма «Пятый алимент»? Или трагикомедия «Дал бог зайку, да где взять лужайку?». Или извечное «я бы, то бы, да, вот то, да вот это».
Вечная субдепрессия и постепенный распад сознания на почве фрустрации и нежелания признать, что свернул куда-то не туда? Словосочетание «отсчёт утопленников» уже не только как название фильма воспринимаешь, а как весьма саркастичную метафору. Порой, даже слишком прямолинейную. Город, расположенный в живописной местности на берегу реки, можно сказать, инкубатор для любителей так называемого активного отдыха. Поэтому истории об утонувших с пьяных глаз или по неосмотрительности тут нередки. Как правило, это как раз те у кого «всё как у людей». Видимо, «культурное потребление» и/или «ну я-то знаю», не самые надёжные союзники.
«Что-то у меня сегодня ленивое состояние...» — город из конца в конец проходится за двадцать минут, особенно летом, что с тобой не так? Местные энтузиасты, время от времени, организуют различные выставки, творческие вечера и ещё какие мероприятия. Только они всё больше напоминают просто междусобойчики. «Что-то ленивое состояние...» — вот и весь сказ. А потом, в зеркало без нытья на себя взглянуть не могут. «Ну, это жизнь» — а жизнь ли?
— О, привет!
— Привет... Лидия, — вопросительную интонацию, вроде бы, удалось скрыть. Несколько секунд вглядывался, в смутно знакомые черты. Но вспомнил. Неловкости удалось избежать.
А ведь мы учились в одном классе. Досадная трансформация из некогда красавицы в замотанную обрюзгшую женщину. Вторая половина четвёртого десятка не такой уж почтенный возраст же. Видимо, «всё как у людей» не особо задалось. Апатия, инерция даже, пожалуй, стазис... Этот город всё больше похож на лимб, или скандинавский Хелльхейм. А там обитают мёртвые.
2. Страшный сон - писарчук
Верочка открыла глаза. Ей хотелось выругаться, но она сдержалась. Голова гудела, в душе царила тьма. Она не понимала, как оказалась в этом подвале.
Подвал был не похож на камеру в милиции. На Верочке были только шубка Снегурочки, шапка и бирюзовая комбинация. Она пыталась вспомнить, что делала в последний день года. Её попросили составить компанию Ивану Ивановичу, который в костюме Деда Мороза должен был поздравлять сотрудников института. Верочка была влюблена в него, но он был строг. Она считала, что отношения с мужчинами пока не для неё.
Теперь она пыталась понять, как оказалась в этом страшном подвале. Полураздетая, под лампой, она чувствовала себя пленённой. У Верочки были красивые светлые волосы, она была похожа на модную куклу.
Она никогда не думала, что станет учительницей. В педагогический институт её заставила поступить мать, которая боялась, что она свяжется с кем-нибудь недостойным. Верочка презирала своих одноклассников, от них пахло пивом и рыбой. Они были похотливыми и трусливыми.
Дверь подвала открылась, и по лестнице спустился человек в костюме Деда Мороза.
— Иван Иванович, отпустите меня домой, — прошептала она.
— Теперь твой дом здесь, — ответил он незнакомым голосом.
— Меня мама ждёт... Она в милицию позвонит, — подумала Верочка.
— Ничего... Всё будет хорошо. Ты моя внучка, Снегурочка.
Верочка испугалась. Она думала, что Иван Иванович очнётся от роли.
— Очнитесь, Иван Иванович. Вы не настоящий Дед Мороз. Это было понарошку. Отдайте мне мою одежду.
Но старик не слушал её. Верочка поняла, что это сон. Она пыталась кричать, но голос был беззвучным. Она больше не была студенткой, её тело принадлежало робкой Снегурочке, заложнице безумного деда.
Полуодетая девушка сладко спала на диване, как сломанная кукла. В кресле сидел человек в костюме Деда Мороза, рядом занималась утренняя заря.
3. Точки соприкосновения - Татьяна Рамбе
Борис отпрашивался на рыбалку как на священнодействие.
«Любимая, — говорил он, обнимая свою Мариночку за внушительные плечи. — Мне нужно побыть одному. С водой поговорить. С душой. Вернусь обновлённым».
Марина фыркала, но отпускала. Она знала, что «побыть одному» означало одно: Борис желал «назюзиться» в одну харю и чтобы никто не зудел над ухом. Внутренне она вся полыхала от этой мысли и осуждала, но понимала — для стойких, крепких отношений мужику надо давать поблажку. Да и свою выгоду она с этого имела: Борис всю неделю после рыбалки был тих и покладист, что в глазах Маринкиных подруг было несомненным плюсом.
---
В тот раз Борис укатил в такую глухомань, где даже сотовый клал крест. Лёд на озере был чёрным и прозрачным, как стекло. Борис пробурил лунку, расстегнул полушубок, достал заветную «беленькую». Первый глоток обжёг душу. Второй — смазал взгляд. И тут он увидел Их.
Прямо подо льдом, в метре от лунки, смотрели на него два огромных, круглых, фосфоресцирующих глаза. Зеленовато-жемчужные, с вертикальными зрачками, как у огромной кошки. И в них читалась тоска. Такая бездонная, ледяная, тысячелетняя тоска, что Борис аж присвистнул и вылил себе треть стопки на валенок.
«Мать честная… Русалка?» — прошептал он.
Глаза моргнули медленно, сонно. А потом он разглядел и остальное. Бледное, почти прозрачное лицо с острым подбородком. Распущенные водорослевые волосы. И два весьма выразительных, если можно так сказать, бюста, прижатых к нижней стороне льда. Борис поплыл улыбкой.
Он капнул немного водки в лунку. Глаза подо льдом сузились от удовольствия. Он бросил кусочек сала. Из темноты мелькнула тонкая рука с длинными ногтями и схватила угощение.
Так и завязался их странный роман.
---
Борис стал ездить каждую неделю. Он нёс русалке дары: водку, сало, дешёвые серёжки из «Фикс Прайса». Она являлась, прилипала к его лунке, и они смотрели друг на друга. Он — вниз, она — вверх. Он рассказывал ей про Марину, про работу, про пробки, про всё на свете, что накопилось, настоялось. Она молчала. Но её глаза говорили. В них была глубина озёрной воды, умного бабьего понимания и бесконечного ожидания. Борис влюбился. Нежно и трепетно. Настолько, что стал называть Маринку «русалочкой» и даже завёл рыбок.
Но вскоре, намётанный женский глаз заподозрил неладное.
Марина оказалась женщиной действия. В одну из запланированных «отлучек» она спрятала ключи от «Нивы», а сама легла на диван тяжёлой, непроходимой глыбой обиды. Борис упрашивал, хныкал, но Марина была непреклонна.
«Сиди дома, гнусный бабник!»
Прошла неделя. Две. Борис томился, как узник. Он думал только о тех глазах. О той тишине.
---
А на озере творилось нечто непотребное. Русалка, окрещённая Борисом Мальвиной (почему-то), привыкла к регулярным визитам, подаркам, к вниманию, и, главное, к волшебной воде, что наливал в лунку весёлый рыбак. Она ждала. Сначала день, потом два. Она не отплывала далеко от лунки, уставившись в ледяной потолок, за которым должно было появиться его красное, любимое лицо.
Но лица не было.
Тоска в её глазах сменилась тревогой, тревога — отчаянием, отчаяние — навязчивой идеей. «Увидеть его. Увидеть во что бы то ни стало». Она прижималась к льду всё теснее, пытаясь разглядеть хоть тень на берегу. Она грезила, замирала в ожидании, не отплывая ни на секунду.
А на улице ударил крепкий, двадцатиградусный мороз.
Лёд нарастал снизу, сантиметр за сантиметром.
Мальвина не заметила, как её прекрасные, выдающиеся розовые соски примерзли к ледяному потолку. Плотно и намертво. Она забулькала, зашипела, но оторваться не могла. Она висела подо льдом, как антикварная, диковинная люстра. Её огромные, жемчужные глаза, полные ужаса и разочарования, смотрели вверх.
---
Через месяц Борис, наконец, вырвался. Он мчался на озеро, сердце колотилось. Он выбежал на лёд к заветной лунке. Она была засыпана свежим снегом. Сметая его дрожащими руками, он наконец пробился к старому льду.
И увидел.
Подо льдом, точно в музейной витрине, в странной и нелепой позе, висела его русалка. Она была полужива (глаза медленно повели в его сторону). Борис застыл в немом ужасе. Потом хохот, дикий, истерический, вырвался из его груди и прокатился по безмолвному лесу. Он смеялся до слёз, катаясь по снегу.
А потом достал из рюкзака термос с горячим чаем (Марина всучила, заботливая) и стал аккуратно, кружкой за кружкой, лить тёплую воду на лёд вокруг точек соприкосновения.
Оттаивала она долго. Очень долго. И всё это время её глаза смотрели на Бориса. И в них теперь, вместе с древней тоской, жила новая, очень человеческая эмоция — чувство ущемлённой женской гордости.
Оттаяв, Мальвина посмотрела на него в последний раз. Это был взгляд, который для любого мужика яснее слов: так смотрят, когда бьют со всей дури ногой в пах. Но у неё был хвост. Поэтому она просто развернулась и уплыла в чёрную прорубь, не оглядываясь.
Больше он её не видел. Интерес к зимней рыбалке у Бориса как-то сам собой испарился. Зато он завёл дома большой аквариум и подолгу смотрел на рыбок. Молча. Марина была довольна его домашностью. Хоть одна странность её всё же смущала. С той самой поры, перед близостью, Борис просил Маринку раздеться и прислониться сосками к холодному стеклу аквариума с обратной стороны. И помолчать. Просто помолчать, глядя в потолок.
Марина списывала это на странную мужскую романтику. А Борису в эти минуты казалось, что он снова там, на льду. И тишина вокруг была той самой — глубокой, ледяной и полной понимания.
4. Бабушкин ухажёр - Отец Онаний
Если вкратце, то бабушкин ухажёр меня напрягал. Звали его Виктор Анатольевич. Хотя какой он нахрен Анатольевич, просто Витёк. Потому что все у нас в посёлке его только так и называли. Он раньше работал в школе, трудовиков. И поговаривают, что любил трогать мальчиков за всякие места. То есть этот папа Карло реальный извращенец. А тут на старости лет прибился к моей бабушке, типа бог в помощь и всё такое.
Бабушка у меня давно вдовая, но сама ещё ничего, крепкая, вот и сжалилась надо убогим. Какой никакой а мужик в доме. Только вот именно, что никакой.
Ревность меня заела. Меня ж бабушка одна вырастила, грудью вскормила. Я вкус её груди ни с чем не спутаю, вкус жжёной резины и птичьего молока. Вкуснятина. Поэтому я вырос крепким и умным, способностями выше среднего и красоты дивной. Золото, а не мальчуган.
А я стал за этим Витьком наблюдать, чтобы он чего не выкинул, фортель какой-нибудь. С него станется. Я то сам с ними жил, вернее с бабушкой, а тут этот гад нарисовался. Вот меня ревность и заела. Я Витька, конечно, сразу на разговор позвал, мол, как будем делить бабушку? А тот глаза выручил, болеет что-то. Я ему тыр-пыр восемь дыр, а он мне му хрю. Короче, сразу непонятки. Дальше хуже.
Стал я за ним конкретно палить, куда пошёл, сколько сожрал, во сколько лег, во сколько встал. Всё на карандаш, сука. Знаем мы вас трудовиков. Все вы сука одинаковые. Сначала вешалку выстругай, а потом дай за член подержаться в подсобке.
Сначала ничего такого за этим хмырем не водилось. Ел мало, спать ложился вовремя, с первыми петухами. И вставал с ними же. Бабушку мял как следует, по крайней мере она довольно это симулировала, охая и ахая как будто ей спину защемило. Так что я даже немного отпустил вожжи, через раз стал за ним присматривать. Оказалось, зря.
Витёк в себя поверил. Захотел оформить официально свой союз. Ага, держи карман шире, падла. Жених выискался. Тоже мне.
Бабушка рот до ушей, аж вставная челюсть выпала в кашу. Молодухой себя почувствовала, зарделась вся. Пироги решила печь. На радостях. А я то понимаю, что этот валенок хочет на ней жениться, чтобы стать наследником. Он то моложе лет на двадцать. Не бывать этому.
Я пытался с бабушкой поговорить, но она и слушать не стала. Любовь, говорит и всё. Сколько,мол, той жизни осталось, дай в счастье пожить. И отмахнулась от меня.
А я решил, раз по хорошему никто не хочет, будет по плохому. Позвал снова хмыря на разговор, теперь конкретный базар будет, не вывернется уж.
Закурили. Стал я ему предъявы кидать. А он молчит, носом сопли шмыгает. У меня когда аргументы закончились, я ему так легонечко всёк. Не сильно. По печени. Он крякнул и стал медленно приседать. Вот, говорю, до чего довел, сука. А ведь я не в самом деле не такой. Вообще не агрессивный ни разу. И ещё его мыском ботинка по ебалу слегка пнул. Так для проформы. Контрольный.
Завалился этот тюфяк. Даже не ответил ничего. Сразу видно, конченный.
А я удовлетворенный пошёл пирог есть. Очень уж запах свежей выпечки щекотал нос.
Я уже пирога навернул, а тут в дверях Витёк нарисовался. Видно, что худо ему. Бабушка давай над ним квохтать, йодом мазать, рюмочку наливать. Не стал он меня сдавать, сказал, что упал. Уж больно она переживала за своего ухажёра.
Но я в этом вопросе точку поставить был намерен решительно.
И отступать не намерен.
Не стесняясь бабушку, снова выложил свою версию событий. Весь расклад веером. Витёк губу закусил, глаза в пол, молчит, гад, понимает, что снова прилетит в табло. Бабушка, говорю я, этот хмырь не пара тебе. Он же разводила каких свет не видовал, да и прошлое у него так сказать с душком. Трогал он меня, за все места. И только Витёк рот начал свой рыбий открывать, типа парировать хочет, я ему снова всёк. Ну а чо, реакция у меня.
Бабушка давай вступаться за своего ухажёра и без пяти минут законного мужа, а на меня шипит, как гусыня. Бабуля, ты глаза то открой, молвил я. Это ж падла первостатейный, его гнать надо поганой метлой.
И тут, будто божий промысел, кот наш Васька, редкостная скотина, с печки как сиганет на Виктора мать его Анатольевича, прям в рожу вцепился четырьмя лапами. Хрен знает, что в его кошачью башку втемяшилось. Но прям в нужный момент, сука. И давай орать. Оба. Кот себе, Витёк себе. Бабушка ясен пень за сердце. Я со смеха покатываюсь, чуть пирог не выплюнул.
И всё. Витёк с Васькой на ебле из хаты выкатился кубарем и побежал неведомо куда и под трактор. Это ж надо трактору на его пути взяться. Сроду тракторов не было здесь. И тут, слава богу, он, родимый. И всё, хана, Виктору мать его Анатольевичу. А Васька, ничего, живой, падла. Только испугался шибко. Потом ещё пол дня мяукал как адский сотона и молока требовал из бабушкиной груди, она и его тоже выкормила, когда кошка-мать померла. Очень добросердечная у нас бабушка.
Ну вот оно значится и всё. Бабушка отошла, хотя поначалу тяжело ей было. Но я её утешал как мог.
После того, как я сжил со свету Виктора в Анатольевича, мы с бабушкой зажили как прежде. Я шёл какать перед сном, а она садилась рядом на табурет и читала мне сказку. А потом укладывала меня, дав пососать грудь, по-прежнему пахнущую жжёной резиной и птичьим молоком.
5. Серьезный разговор - moro2500
Его брови срослись так, что налезали друг на дружку. Черные, густющие, очень дружные. Когда он заходил в наш старый дом, лицо светилось. Зубы улыбались намного сильнее тонких губ, источались радушием. Глаза очень добрые. Вообще, все лицо очень доброе! И над всем этим, как раз под нависающим козырьком серой кепки — эти дружные брови.
— Ассалам уалейкум! — зычно произносил он, и тут же протягивал мне, замершему на месте, бог весть откуда взявшуюся шоколадку. — На, кушай, малыш. А где бабушка?
— Там она, в огороде, дядя Рустэм.
Мне поначалу нравилось, когда дядя Рустэм приходил к бабушке. Она сильно хихикала в его присутствии, как-то глупо. Без него она так не хихикала, а при нем — пожалуйста! Еще глаза как-то подкатывала, когда он ей что-то на ухо шептал. А сам незаметно руку протягивал за спину ей, думал я не вижу. А я видел. Я все видел и все понимал, потому что большой уже — мне в конце августа целых восемь! Он ее там, за спиной, щупал. Иногда даже пощипывал за толстую задницу, и тогда она начинала еще сильнее хихикать, как дура какая-то.
— Алёшка, а сбегай-ка поиграть к дружку своему, как его... Ну, Зинкиному пацану...
— Славику. Он мне не друг, он дурак! Говорит, что я городской и ничего не умею, а сам на велике катается, как калич какой-то. Не пойду я к нему!
— Ну, к Леночке сходи. Какая хорошая девчонка — ты ей нравишься, да-да, мамка ее так и сказала...
— Фу, бабушка, она же косоглазая, еще и рыжая...
Тогда бабушка разводила руки в стороны и смотрела на дядю Рустэма. А дядя Рустэм на меня. А потом кивком звал меня во двор и имел со мной серьезный разговор. Так он это называл.
— Алёша-джян, мой золотой, а у тебя велосипед есть?
— Есть.
— Хороший?
— Нет, плохой. Ты же сам знаешь, дядя Рустэм! Ты уже три раза мне говорил, что привезешь новый, только чтобы я уходил. А я никуда не хочу! Тут одни дураки, гулять не с кем...
— Сказал, значит, привезу! Я же мужчина? Мужчина... И ты мужчина. — В моменты серьезного разговора брови его сходились домиком и начинали разговаривать между собой. Как будто ругались друг с дружкой. Лицо становилось каким-то уже не добрым.
— Нам с бабушкой нужно обсудить взрослые дела, понимаешь, Алёшка-джян? Ну скажи, понимаешь? — Зубы пытались улыбаться, но только скалились.
— Понимаю...
— Примерно час, мой золотой... Час-полтора! А потом придешь, и мы поговорим про твой новый...
— Не нужен мне твой велосипед! И ты не нужен...
Тогда я хватал свой рюкзачок со всякими нужными мне мелочами и бежал к калитке. А потом бежал по улице в сторону речки. Там было одно уютное местечко у меня возле камышей. Там лягушки квакали. Противно так квакали. Напоминали дурацкий бабушкин смех, когда дядя Рустэм пощипывал ее ниже спины.
6. Атмосферные перемены - ЛУ
В погребе под старым домом погода менялась постоянно. Не та, что наверху — грозы, мягкие весенние дожди, зимние метели, сотрясающие оконные стёкла первого этажа, — а та, которую Марк взращивал в прохладной, влажной темноте. Он был уже стариком, суставы ныли, откликаясь на скачки атмосферного давления.
Сегодня едва заметный туман лип к пылинкам, оседал на плавной кривизне закрытой винной бутылки и выводил на каменном полу узоры эфемерных рек. Он решил, что сегодня — день воспоминаний. Туман пах дождём и забытыми вещами, сырой землёй, в которой он когда-то вместе с девочкой по имени Таня закопал маленькую резную деревянную шкатулку. Им было по восемь лет. Внутри лежали перо малиновки, осколок синего стекла и обещание вернуться. Таня так и не вернулась.
Погода в погребе, никогда не была случайной. Это была сложная карта внутреннего мира Марка. Когда его настигала скорбь, с казалось бы, прочного потолка начинал моросить холодный дождь, звеня в жестяном ведре, которое он держал именно для таких случаев. Гнев проявлялся сухим, режущим ветром с запахом раскалённого камня и песка, сдирающим кожу с воспоминаний, пока не оставались одни голые факты. Радость — редкая гостья — приходила тёплым порывом, принося с собой призрачный аромат жимолости, словно стены погреба помнили давно умершее лето.
Сегодняшний туман не был ни печальным, ни гневным. Он был созерцательным — погодой, в которой можно было перебрать обломки прожитой жизни, коснуться гладкого стекла банок с заготовками, так и не открытых, провести пальцем по трещинам стен — тем же, что пролегли в его собственной жизни.
Его дочь Анна считала всё это старческим помешательством.
— Это всего лишь погреб, пап, — говорила она с нетерпением. — Здесь сыро, холодно. Нет тут никакой погоды.
Она никогда не задерживалась здесь достаточно долго, чтобы почувствовать, как меняется воздух, заметить, как свет единственной лампочки смягчается и преломляется в минуты меланхолии, как тени сгущаются и разливаются, словно масло, во время приступов сожаления. Анна жила в мире страховых полисов и твёрдых фактов. Она не могла представить себе реальность, в которой у эмоций есть счёт, а у памяти — собственный климат. Для неё погреб был всего лишь местом хранения ненужного, последним пристанищем отца, которого она всё меньше узнавала. Для Марка же это было последнее честное место на земле.
Однажды, во вторник, в погребе разразился свирепый шторм — такой, какого Марк никогда прежде не вызывал. Ветер выл, сбивая банки с полок и разбивая их о каменный пол. Это был не просто ветер — это был вихрь вопросов, сожалений, несказанных слов. Он пах затхлым больничным воздухом и ноющей нотой страха. В его эпицентре туман воспоминаний был выметен подчистую, оставив лишь холодный камень и вой жизни, подходящей к концу.
Когда буря наконец утихла, воздух в погребе стал неестественно неподвижным — мёртвым, разреженным. Единственная лампочка мигнула один раз и погасла, погрузив пространство в глубокую, абсолютную тьму. В этой новой, последней погоде погреб больше не был местом для чувств или памяти. Он стал просто погребом — с пылью, камнем и тишиной, лишённой присутствия. Погода в нём изменилась в последний раз.
Анна спустилась вниз в следующие выходные, ведомая чувством, которому не могла дать названия. Она открыла тяжёлую дубовую дверь и заглянула в темноту.
— Папа? — позвала она.
Голос прозвучал глухо, утонув в неподвижности. Она щёлкнула выключателем — лампочка не загорелась. Раздражённо достала телефон и включила фонарик; резкий луч прорезал темноту стерильной полосой. В свете проявились перевёрнутые банки, влажные пятна на полу, пыль, покрывающая всё, словно саван. Она видела лишь захламлённый старый погреб.
Но, стоя там, вдруг почувствовала странное покалывание в груди. Еле заметный, прохладный туман с лёгким запахом жимолости начал оседать на экране телефона. Она смотрела, не понимая, как одна-единственная капля медленно прочертила дорожку по стеклу — не как слеза, а как начало нового прогноза.
Погода в погребе снова менялась.
7. Алисой в кроличьей норе - Апрель
Погода в погребке была чудесной, пусть и нелётной.
Облака пыли уже успели рассеяться после резко ворвавшегося вниз циклона - меня.
По-моему, совершенно явно это было утром, менее явным - днём и уж абсолютно в точку - вечером.
Бывает, так, иногда, когда спускаюсь вниз, то ощущая себя здесь, как в тёмной кроличьей норе Льюиса Кэрролла...такой, знаете ли, наивной, мечтательной и никчёмной Алисой...
Ясный, как серп престарелой Луны лучик (Светы) тускло освещал полку с соленьями, олениной, осетриной, варьеньями и тут...
Как вдруг, тут, а точнее там, а может даже и здесь и вовсе не вдруг, как белое пятно в конце туннеля, как луч света в тёмном царстве; как единственный груздь за весь поход в лес "по грибы"; как Херувим, спустившийся с небес; как роскошная золушка в самом центре Венского бала в новогоднюю ночь во дворце Ховбурга; как ядрёный взрыв вселенского масштаба из точки сингулярности; как радостнный вопль Мари Кюри (Склодовской) при виде радиактивного излучения радия... и ради Бога, пора уже заканчивать с этими нелепыми перечислениями! Но ещё одно: как громкий крик вырвавшийся из костра: "А всё-таки она вертится!" - возник ОН, бутыль с мутным содержимым!
Я часто, как снег в безветренный день тихо опускаюсь на кушетку погреба, чтобы дать ход своим мыслям вдали от чехарды чебурашкиной фермы, подальше от Шреков и Щелкунчиков, Ассолей и прочего...
И вот сейчас я думаю о том, каким я вижу свой новый, пока ещё строящийся ментально, мой дом.
[незаметно для самого себя, бутыль уже стоит рядом с откупоренной пробкой, хм?!]
Он будет таким же уютным как этот погребок. В нём будет также спокойно, как здесь и сейчас, там и потом, сям и хз.
[а куда делась треть содержимого? А ты ловкач?!]
Он будет...но почему будет, нужно строить и творить прям тут же, пусть воображение матери...матерь...матриализовывывавает мои мысли!
[ик-ик! люблю тя!]
А пощему собсна крышу не покрыть щебнем? Кто скзал? Алё, Тёма, мне нужен крпич, щебЕнь и хррр прр, спсибо братишк, деньги по емэйлу!
[нет сил смтреть на это всё больше безобразье]
И вот чо ещё, чо ещё, а то! Ктооо? Я? И не сдюжу? Ктоооо? Звали как? свой...Я буд делть, пусть никто не делл, йа будду! И сё! Папа скзал! Сё скзал! Йа!
[t, dfie vfnm crjnj,fpf xthn dct[ dfc gj,thb!!!!!]
Погода в погребе была чудесной, пусть и нелётной. Облака спирта постепепнно уступали место, пришедшему откуда-то сверху антициклону. Из квадратного солнечного проёма где-то наверху, раздался глас Светкин:
- Тьфу, ты Хосподи, опять нализался котяра?! Ну и сиди там.
Бах! Хоррор! Апокалипсис! Мрак! Тишина....
Люблю тишину. Мой новый дом будет...обязательно будет...тихим...таким...хорошим.
[хр...хррр...хр...хррр..пс..хрр...хррррр....]
8. Честное глубоководное слово - Люша
Серега поежился, час уже возле этой лунки сидит, а не клева нет! Весеннее солнце пригревало, снега на озере почти не осталось, и прозрачный матово-серебристый лед начинал потрескивать. Может и зря он забрался так далеко один? А что делать было? Стас накидался уже в машине и остался поближе к разгульным компаниям. Рыбалка зимняя, наверное, уже последняя в этом сезоне, мужики отмечали, а Сереге хотелось улова. Леску дернуло, он опустил взгляд, прямо из-подо льда на него смотрели глаза. Круглые блюдца черных зрачков, воспаленные веки. Черт! Черт! Только покойника ему не хватало! Лед рвало изнутри! Сергей побежал назад, к берегу, но что-то огромное ударило его по спине, и он потерял сознание.
— Мужчина, просыпайтесь уже! — Серега открыл глаза. Рядом с ним на льду, облокотившись на руку, лежала абсолютно голая и конкретно зеленая девица. Малахитовые соски в легком инее, угольки зрачков и, млин, темно-салатовый рыбий хвост! Он умер, и это ему снится? Зеленая снова подергала его за куртку:
— Вы, уж, любезный очухивайтесь, к Вам вопрос имеется!
Сергей огляделся. Его снегоход стоял недалеко, на месте лунки образовалась небольшая полынья. Наглая голая девица упорно не давала ему отрубиться и перестать себя замечать.
— Мужчина! Как Вас зовут помните? Сколько пальцев я показываю?
Перед его носом возникло три пальца с темно-оливковыми ногтями, покрытыми мелкой чешуей. Так это не иней? Сиськи тоже в чешуе, что ли? Сергей, наконец, пришел в себя.
— Зовут меня Сергеем, пальцев три. А ты кто, русалка? Я живой?
— Ну, Слава Богу, в разуме. Я думала, окочурился, такое бывает в наши времена. Слабые нервы, офис, стресс, понимаю, — девица прищурилась. — Так-то угадал, мы из русалочьего клана.
Серегу все-таки стало подтряхивать.
— Петь будешь и меня на дно завлекать?
Русалка захихикала и, вдруг, чистым сопрано заголосила:
— Комбат — батяня, батяня — комбат! Сказок поменьше читайте! Тут тебе не Евровидение! И на дне, ты, никудышный, без жабр даже, нафик нужен. Мы, вообще-то, на нерест идем.
У Серого снова похолодело внутри.
— Что за нерест? Что за бред?
Девчонка снова прищурилась:
— Чего пугаешься? У тебя и хвоста нет, тьфу, срамота!
Русалка глянула на обутые в рыболовные чуни мужские ноги.
-С тобой икры-то не намечешь! Вон, все девчонки в шоке от страшной розовой шкуры твоей. Мох на дне озерном и тот лучше выглядит.
— Какие еще девчонки? Где они? — Серега отодвинулся от мощного хвоста подальше.
Русалка повела рукой по льду. Серега тоже опустил взгляд и обалдел. Из-подо льда на него смотрели, ну, пять! Нет! Семь пар глаз. Его снова затрясло.
— Лед опять ломать будете? Вы учтите, людей сейчас н