Город моей мечты
Мария Вологодская — знахарка и детский след
(Рассказ Танюши)
Дом Марии Вологодской находился в Заречной части города, там же где корпус моего факультета и студенческое общежитие. Из центра сюда люди добирались через несколько длинных мостов над Турой.
Поселившись в районе Зареки, «безлошадному» студенту можно напрочь забыть о кипучей городской жизни. Особенно, если занесло на самую окраину, по соседству с цыганской Нахаловкой. Здесь в сумерках по одному гулять боятся даже старожилы.
Денег за постой тетя Маша с меня брать не будет, но я обязуюсь помогать по хозяйству, выполнять любую посильную работу. Бабушка считала Вологодских зажиточными людьми, у них большой дом и в него часто приходят люди. Клиенты.
Мария Вологодская умела гадать на картах и кофейной гуще, лечила прикосновением рук — «исправляла энергетику», отлично знала толк в травах, владела старинными заговорами на всякие нужды — от возвращения в семью загулявшего супружника до сведения бородавок.
У Марии Вологодской был дар.
Она снимала порчу и сглаз, отваживала соперницу, привлекала удачу в бизнес, избавляла от пристрастия к алкоголю, владела прочими полезными и хорошо оплачиваемыми навыками. Отбоя в посетителях не было. И мне еще предстояло в этом убедиться.
Давно перебравшись в город, каждое лето по старой памяти Вологодская наведывалась в Совиново. Привозил и забирал обратно сын Василий на большой дорогой машине. В Совиново Мария останавливалась на недельку у дальней родни, навещала старые могилки, собирала травы, и всегда заходила в гости к моей бабе Тае.
Они подолгу чаевничали с пряниками или шаньгами, вспоминали прежние времена. Я любила слушать их неспешные разговоры, под них и засыпала порой.
Тетя Маша мне нравилась. Невысокая полноватая женщина лет за шестьдесят. Аккуратно подстриженные вьющиеся волосы, словно шапочка над головой, непокорные каштановые завитки с проседью обрамляли круглое, улыбчивое лицо. Взгляд с лукавинкой, мягкий вкрадчивый голос.
В это лето бабуля слезно попросила тетю Машу взять меня к себе в городской дом на проживание:
— Измаялась девка в общежитии. С девчонками ладу нет, в комнате шум и гам, парни табунами ходят, телевизор трындит. Какая учеба? И боязно за Танюшку мне, она смирная у нас, как бы кто не обидел. Ты бы приглядела за ней, научила чему доброму. Она тебе все делать будет, пол мыть, стирать и еду варить, Танюшка у нас к работе привычная. Хорошая внученька у меня. Вырастить Бог дал, еще бы за путнего человека замуж выдать.
Помню, как я смутилась от этого монолога.
— Баба, ну, что ты расхваливаешь...
Однако тетя Маша смерила меня пристальным взглядом и согласно кивнула, улыбаясь. Участь моя была тут же решена, в общежитие не вернусь. Заберу из комнаты вещички и с сентября поселюсь у Вологодских. Я тайно ликовала в душе, а впереди был еще целый месяц каникул.
Как раз в это время село всколыхнуло одно загадочное событие, непосредственно связанное с моей будущей хозяйкой. Точнее, событие это стало завершающим в цепочке драматических историй, между которыми наблюдательные совиновцы потом уловили связь.
Итак, на одной улице за весну и начало лета умерло сразу пять человек, причем, не совсем дряхлых стариков, а людей в возрасте от двадцати пяти до шестидесяти лет.
Первая покойница, например, была разведенная молодайка, всем известная склочница и любительница погулять в компании холостых кавалеров. Имела троих детей, которые всегда ходили чисто, по чужим огородам не лазили и в школе учились хорошо.
Остались ребятишки сиротами, потому что мать их «сгорела» буквально за неделю, а точную причину врачи установить не смогли, обнаружив лишь непомерно раздувшееся сердце.
Еще один мужчина средних лет так же скоропостижно скончался без какого-то сурового диагноза. Слабел, чернел, таял на глазах. Доктора разводили руками. А потом и сын его, недавно пришедший из армии, разбился на мотоцикле.
Так вот, несчастная вдова Галина Ивановна, потерявшая почти сразу и мужа и сына, узнала, что в селе гостит знахарка Вологодская, решила обратиться к ней за советом. Не виновен ли чей-то дурной глаз...
Тетя Маша согласилась проведать безутешную вдову, и визит ее позже оброс невероятными слухами и подробностями. Привожу лишь те, что передали моей бабушке из достоверных источников. Будто бы Вологодская сразу «увидела» и поняла в чем тут дело.
— Три гроба на ваших воротах висят. Два полные уже и крышками закрыты. А один пустой. Этот для тебя приготовлен. Только ты, Галя, не бойся. Я его обратно пошлю, откуда прибыл. Вот сейчас Она сюда сама явится. Сюда-то придет быстро, я же вызову, а назад-то будет еле ноги волочить. Тяжелое ей придется взвалить на плечи — свой собственный наговор.
— Да что ж за стерва такая моих мужиков угробила, да я же ее, суку, порву... — гневно причитала Галина.
— А вспоминай, с кем до беды ссорилась, кого матом крыла, кто обиду мог затаить?
Вдова недолго в памяти копалась и скоро припомнила, как по весне громко делили они всей семьей огород с соседкой — одинокой, нелюдимой старухой Лифонтихой. Дед ее был Лифонтов, вот откуда прозвище пошло.
И ведь только успела Галина о той дележке подумать, как увидела в окно свою соседку. Бежала старуха Лифонтиха к воротам бойко, но войти в ограду не смогла. Тетя Маша сидела в углу кухни, сцепив руки в замок, что-то быстро-быстро про себя шептала, прикрыв глаза, мелко покачивая головой, будто зерно клевала носом.
С суеверным ужасом Галина приникла к окну, наблюдая за тем, как Лифонтиха мечется у забора, стучит в двери, но почему-то не может попасть внутрь. А потом пыл её резко иссяк, бабка ссутулилась и уныло побрела восвояси.
Через месяц, накануне моего отъезда в город, старую Лифонтиху схоронили. Говорят, умирала долго и трудно, знающие люди уже предлагали крышу разобрать, чтобы быстрее забрали черти ее грешную душу. Но охотников связываться напоследок с вредной старушенцией так и не нашлось.
Позже я тетю Машу спросила, всякого ли человека можно вот так запросто одним злостным наговором в могилу свести. А она мне сказала так:
— У некоторых людей, Таня, за обеими плечами по паре Ангелов, а у некоторых один всего, да и тот хилый. А есть люди, что позади себя свору бесов держат. Возле таких даже доброму человеку тоскливо делается. Но я твердо знаю, если у тебя совесть чиста — ничего бояться не следует. Живи честно, в ссоры не вступай, осуждать никого не спеши, худого не думай — вот и чужая зараза не пристанет к тебе. Если сильный мастер не постарается, но это уж сейчас бывает редко.
— Спасибо вам...
— А вечером, когда умываешься, говори такие слова: «Грязь смыла, здоровье добыла. На добрую ночь, на спокойный сон». И уже ни о чем не заботься, не переживай, не загадывай, как там дальше будет, не рви сердце... Ты день прожила и в том твое счастье, что солнце видела, по земле ходила. Кому-то и этого не дано. Надо быть благодарным за малую радость, тогда и большая навестит".
* * *
Накануне четвертого курса Истфака, уже после того, как Марию Вологодскую увезли в город, случилось со мной еще одно необычное происшествие. Хотя, уверена, что есть разумное объяснение. Но мы с бабушкой его пока не нашли.
В первых числах августа уговорила я бабу Таю сходить в Травниково — заброшенную деревню за полудикой малиной. Идти нам пришлось бы по старой проселочной дороге, которая раньше связывала Совиново с Травниково.
Асфальт там, конечно, не был положен, и после дождей маршрут превращался в непролазную грязь. В сухое время дорога представляла собой кочки да колдобины, но пройти можно. Уж очень хотелось набрать полное ведро малины, которая в изобилии росла на месте запущенных огородов и садов.
Мало кто из жителей окрестных деревень туда заглядывал. Молодежь пешком ходить не любит, а пожилым людям уже тяжело. Но мы с бабой Таей решились на маленькое путешествие даже несмотря на то, что ночью пролил небольшой дождь.
Вышли мы на рассвете, день обещался быть солнечным и теплым. Пройдя через влажный луг к лесу, бабуля забеспокоилась:
— Если сильно плохая дорога, сразу назад повернем.
— А мы по обочине, — убеждала я.
— Через бурьян, что ли? Поглядим, поглядим, как там глина раскисла. Неохота полдня вязнуть в грязи. Так угваздаемся, что никаких ягод не надо.
Но дорога оказалась вполне проходимой для наших сапог, и мы смело двинулись в путь по старой колее. До обеда прошли чуть больше трех километров и выбрались из леса на открытое место. Теперь до Травниково рукой подать. Вдруг впереди на подсохшей грязи я заметила следы босых детских ножек.
Пришлось поворчать:
— Вот так родители! Пустили малыша босиком по грязи. Как не боялись простудить ребенка...
— Свят, свят, свят, — зашептала вдруг бабушка, мелко крестясь, — а где ж ты тут, Таня, родителей видишь?
Я внимательно посмотрела на дорогу и тотчас отметила странную деталь. Впереди не было следов взрослого человека — ни отпечатков босых ног, ни обуви. Не было лошадиного, колесного или велосипедного следа. По этой дороге, влажной после ночного дождя, ночью или рано утром шел ребенок примерно трехлетнего возраста. И, судя по всему, совершенно один.
— Как же это, бабуль? Кому понадобилось ночью сюда с ребенком тащиться? И взрослые-то следы где?
На десять километров вокруг никакого жилья, никто в здравом уме не поедет здесь на машине, тем более дождь и ночь... Откуда мог появиться на дороге босоногий малыш?
Мы переглянулись и медленно последовали за цепочкой отпечатков детских ступней. Следы были свежими и очень четкими, хорошо видны ямочки от маленьких пальчиков и углубления от пятки. Вскоре нас ожидал новый сюрприз.
Примерно через шестьдесят метров следы пропали, просто исчезли, будто дитя взлетело или испарилось. Вот два последних крохотных следочка на подсохшей бурой глине и впереди нетронутое пространство дороги. Никаких больше отпечатков: ни колес, ни лап, ни копыт, ни человеческих ног.
В тот день мы все-таки набрали травниковскую малину с кустов возле обвалившейся околицы. Мы с опаской проходили мимо полуразрушенных домишек со снятым шифером, с выломанными оконными проемами.
Я заглянула через порог вросшей в землю почерневшей от времени избенки — разломанная печь красного кирпича, перевернутый стол, ножками кверху и маленький чугунок в углу. С полатей свешивалось длинное серое полотенце. Тонкое, будто марля, оно покачивалось от порывов ветра, что привычно хозяйничал в опустевших хороминах.
Осторожно прошла я по скрипучим доскам внутрь избы. Во второй комнатушке был почти полностью разобран пол, обнажив убранство вместительного погреба. Затянутые клубами ветхой паутины, обросшие по днищу сизоватым мхом, здесь сохранялись трехлитровые банки с заготовками.
Но что там внутри, уже не разобрать за налетом трухи и пыли. А ведь когда-то руки хозяюшки бережно прибирали эти банки в подпол, чтобы зимним вечером подать на стол маринованные огурчики или варенье к чаю.
Уехали люди, забыли припасы свои, не до мелочей, вывезти бы скарб покрупнее. И воришки ушлые, наведываясь позже в оставленное гнездо, не заметили сразу или побрезговали чужими харчами. Так, видно, и гнить избе, вместе со всеми своими ухоронками.
— Таня! Ой, Таня, пошли скорее до дому, худо мне здесь.
Обратная дорога далась бабушке нелегко, даже не обсуждая, обе мы с ней понимали, что больше в Травниково вряд ли попадем, сбили охотку.